Тимур Темников – Герой (страница 28)

В момент, когда он разбивал строй вражеских лучников, дверь квартиры открыла мать. Она была навеселе:

— Эй, Давид, сын мой, иди, встречай свою мамочку.

— Привет! — крикнул он из комнаты, морщась оттого, что его отвлекают.

— Сынок, — не унималась мать, — ну иди, обними старую больную женщину. Всё же она тебя мучалась, рожала, — она говорила полушутя, полу назидательно.

— Мама! — резко ответил Давид, — проходи сама, не видишь — я занят.

Он слышал, как мать неловко снимает зимние сапоги, упирая носок одного в каблук другого. Сапоги соскальзывали и громко стукали о паркетный пол в прихожей.

— Ладно, — кряхтела она, — раз мой гениальный сын занимается великим делом, не буду его отвлекать.

Давид слышал, как мать прошаркала тапочками на кухню и стала выкладывать на стол, принесённые продукты.

— Ну, вот, — услышал Додик из кухни, — хлеб забыла, ты бы хоть за хлебом сходил, сынок.

Игра не задавалась. Гоблины бесспорно проигрывали.

— Ой-да! — прокричал Додик. — Без хлеба поедим.

Мать вошла в комнату. Взглянула на монитор.

— Так ты, стервец, дурью маешься! Я думала ты за учебниками сидишь. Решила, в таком случае и не ужинать вовсе! А ты в игруленьки играешь! Стыдоба! — мать распалялась. — И в комнате твоей бардак, хоть бы порядок навёл! Ты как сюда девку-то свою приводишь!

Давиду резануло слух, и взгляд его невольно оторвался от компьютерной баталии. Он живо посмотрел на мать.

— Чего смотришь?

Мать выпила сегодня больше обычного. Давид видел это по её мутным, смотрящим, как бы, мимо глазам.

— Ты можешь быть человеком?! Я устала! Пахала целый день, что бы тебе пожрать было что, между прочим. Ты хоть убраться можешь в квартире, бездельник?!

Давид молча щёлкнул мышкой по опции «Пуск», и указал на выключение компьютера.

Экран монитора погас.

— Ты так и будешь молчать, ублюдок?!

Таких слов Давид не то что не ожидал, он даже не предполагал, что мать их знает.

— Ты с ума сошла! — заорал он на неё. — Напилась — держи себя в руках.

— Это что, я теперь в своём доме не хозяйка?! Ещё яйца будут курицу учить.

Всё время милой беседы, мать стояла оперевшись о спинку дивана, Давид же сидел в кресле напротив.

— Ну, мать, ты совсем уже.

— А что совсем? — орала мать, видно её ещё больше развезло в тепле квартиры. — Я тебя мучалась, рожала. Думала помощь будет, когда вырастешь! А ты что делаешь?! Сидишь на моей шее. Я тебя кормлю, пою. У меня никакой личной жизни из-за тебя нет! Я была красива, молода! А кто я сейчас?! Ужасная, старая кляча! Где твоя благодарность?! — она подскочила к Давиду и схватила его за грудки.

Но что она могла сделать? Она даже не сумела приподнять сына, слегка оторвав его зад от кресла.

Давид смотрел в её пьяные глаза. Все чувства, которые может выражать человеческий взгляд, можно не узнать перепутать друг с другом. Лишь ненависть ни с чем не спутаешь. Лишь её родимую всегда отличишь. Именно она сейчас изливалась из глаз матери в лицо Давиду.

Ему, Додику, сейчас захотелось взвыть в истерике. Но он сдержался по одной лишь причине — не хотел быть похожим на мать.

— Знаешь что, — зашипел он на неё, — не смей. Испортил мне жизнь — передразнил он её, — я тебя рожать меня не просил. Если уж на то пошло, то ты, родная меня использовала. Использовала, что бы отца заставить быть с тобой, ан не получилось. А теперь я для тебя обуза?! Чем же ты думала тогда?! Явно не головой. Истеричка!

Он высвободился из материнских рук, вскочил с кресла, оставив мать стоять с широко открытым ртом и протрезвевшим взглядом. Быстро оделся в коридоре и выскочил на улицу.

Всё это он рассказал Маше, когда, наконец, сквозь слёзы и встречный ветер, дошёл до её квартиры. Он лежал головой на её коленях, а она гладила его по волосам. В его жизни, такая поза была, видимо, любимой во взаимоотношениях с женским полом.

— Ну и каково тебе? — посмотрел он на Машу.

— Что я могу сказать… Мать, конечно не права, но…

— Вот и я говорю, перебил её Додик.

— Неправа в… — Продолжала она, будто не заметив, что её перебили. — … своей резкости. А ты не прав во всём остальном. А всего остального, — девушка подняла вверх указательный палец, — гораздо больше.

— Что?! — Давид вскочил на колени и устремил на девушку взгляд ополоумевшей злой дворняги. — Да, я в чём-то не прав. Да я был груб! Но она тоже хороша! Разве ей можно было так себя вести, можно было говорить такие вещи?

— Конечно, нет, — успокаивала его Маша, и Додик принял прежнее положение, возложив голову девушке на колени.

— Просто так бывает, что родители очень часто отдают свою жизнь детям, а потом сожалеют. На самом деле, такое происходит, наверное, не потому что они её, ту самую жизнь отдают, просто и безвозмездно. А вкладывают некий капитал, состоящий из внимания, заботы, ласки, в детей, словно в живой банк. В будущем, собираясь, получит дивиденды. Вернуть всю любовь, нежность, внимание и заботу, с торицей. И можно говорить, о том, правильно это или нет, хорошо или не очень, но что взаимоотношение родителей и детей, чаще всего складываются именно на такой основе — это факт.

Давид сосредоточился на словах девушки.

— И если это понимаешь, то не стоит требовать от родителей бескорыстия. Им нужны проценты. И не их вина в корыстности ожиданий. Просто так было всегда. Так родители родителей, вели себя по отношению к ним, а те исходили, опять таки, из своего собственного жизненного опыта.

Она замолчала на секунду.

— И если хочешь, чтобы подобное не повторялось, начни с себя. Сделай так, что бы твои дети, не были для тебя в будущем банком, а оставались отдельными реальными людьми, рядом с тобой. Людьми со своим, а не навязанным тобой, взглядом на жизнь, со своими личными потребностями, запросами, и с твоим уважением ко всему этому.

Что Давиду было ответить на её слова?

Если бы кто-то другой сказал ему такое, он вряд ли бы спокойно воспринял происходящее. Он бы дёргался, не слушал, не вник в несколько фраз, на самом деле, успокоивших его. И не просто успокоивших, а словно впустивших в него какую-то силу, превращавшую его постепенно не в мальчика, но в мужа.

Пожалуй, никто во взрослой, почти самостоятельной жизни не оказывал на Давида такого влияния, как Маша. Пожалуй… Хотя…

Давид вспомнил психотерапевта, первого и единственного в его жизни, у которого Додик проходил лечение от зависимости. Он успел провести четыре сеанса, во время очередной, непродолжительной ремиссии.

Давид переломался в стационаре за семь дней, провел там ещё сем дней в реабилитационной палате.

При выписке из отделения, заведующий, посоветовал матери Додика, направить того к какому ни будь психологу. Так как Додик никогда ещё не сталкивался с подобным эскулапом, и компульсия ещё не подкатила к горлу, заставляя броситься на поиски порошка, на рекомендацию он отреагировал положительно.

Запасся силой воли, необходимыми координатами, и промучившись в бессоннице пару ночей — отправился на приём.

Сейчас он с гордостью вспоминал тот месяц, за время которого, ни разу не ширнулся, хотя желание покайфовать, периодически щекотало вены в области локтевого сгиба.

И так, в несколько скверном настроении, он постучал в дверь кабинета.

— Да, войдите, — услышал он молодой голос.

Давид рассчитывал побеседовать с престарелым, седовласым, бородатым, в очках с толстенными линзами, мужем.

Ожидая рассказа о вреде наркотиков и пагубном их влиянии на организм, он чувствовал, что и так уже долго держится. После непродолжительной лекции собирался сходить на точку за герычем, пока сидел в ожидании приёма — продумал несколько раз какой дорогой ему лучше идти.

Теперь же, недоумевая от несостыковки своего представления о собеседнике с оригиналом, он насторожился и ждал дальнейших неожиданностей.

Перед ним сидел доктор, единственное сходство которого с фантазиями Додика — представлял пиджак. Да и тот был каким-то нестандартным, в смысле не классическим и одетым сверху на чёрную футболку. Доктор сидел на двух задних ножках мягкого офисного стула, раскачиваясь и внимательно глядя серыми глазами на Додика. Психотерапевт был молод, да что там молод, лет на пять — семь старше Давида.

«Хамло трамвайное» — подумал Додик и услышал в ответ.

— Здравствуйте, вы, я понимаю Давид? — при этом доктор не переставал качаться на стуле. — Присаживайтесь, пожалуйста, — он указал на такой же, как и тот, на котором сидел, рядом стоящий стул.

Давид развалился на мягком синем сидении, откинувшись на спинку.

— Ваш стаж уже три года, — услышал Додик голос врача, — достаточно много.

Голос был не то чтобы противный, но раздражал чем-то… своей молодостью, что ли?

— Да, три. А вы меня лечить собираетесь? — напряженно, еле сдерживаясь, что бы ни нахамить сразу, спросил Додик.

— От чего? — последовал вопрос.

«Дурак», — подумал Давид, — «Или издевается».