Тимур Темников – Герой (страница 27)
Почему «светская»? Потому, что ни о чём… О погоде, о дровах, о… снова о погоде. Постепенно такое взаимоотношение стало настораживать Давида. Да и со временем у него появились нормальные человеческие желания.
Он пробовал быть более открытым, что-то рассказывал о себе, но видел, что окружающие при этом, начинают себя чувствовать напряжённо. Кто-то уходил, кто-то пытался перевести разговор о прелестях жизни на природе. Не было искренности, выходит, за всеми умными речами Игоря. Если все внемлющие ему, искренности, по каким-то причинам, боялись, не хотели, не нуждались в ней.
Раз в три дня им привозили воду. Водовоз был, по всей видимости, не из братства. А так, колхозник из близлежащей деревни.
Давиду удалось выяснить, что до первого населённого пункта отсюда — около десяти километров по грунтовой дороге. А там до города — рукой подать.
Мысль о том, что он продолжал находиться в атмосфере «всеобщей любви и всеобщего неприятия», всё чаще посещала его центральную нервную систему, и вгрызалась голодным комаром в серое вещество. Однажды Давиду приснился сон, короткий, но очень эмоциональный.
Давид перетянул жгутом предплечье, похлопал себя по венам на локтевом сгибе, чтобы те проявились отчётливей, наполнившись кровью и… вмазался.
Он проснулся быстро, словно ужаленный. Что видел сон — понял сразу. В ту ночь он проворочался с боку на бок оставшихся два часа. И смутно ощущал, что такой сон означает что-то неправильное, что-то неверное в его теперешней жизни.
Он ощутил острую потребность поделиться своими мыслями, страхами — с кем угодно. Ему казалось, что если сейчас такого не сделать, ни поговорить с кем ни будь, он просто взорвётся.
Будить соседа — он просто повернётся на другой бок.
Давид решил пойти в сруб к брату Игорю. Он встал, накинул на себя рубашку, натянул джинсы, и в туман утра, босиком по росе — направился в сторону Игорева домика.
Окно одной из комнат было открыто. Давид слышал его голос, но не мог различить слова. Наверное, молиться, подумал Додик.
Когда он подошёл к окну ближе, и туман перестал мешать видеть происходящее внутри дома, Давид увидел Оксану. Она стояла без, по обыкновению повязанной, косынки, и её густые, тёмно-русые волосы, ниспадали на плечи.
Она была обнажена по пояс, груди были небольшие, с красивыми розовыми ореолами маленьких сосков. Она смотрела в зеркало и расчёсывала пряди. А из угла комнаты доносился скрипучий, совсем не похожий на распевный баритон, которым обычно вещал Брат Игорь, голос.
Но, несомненно, этот голос принадлежал ему, он угадывался, не смотря на то что, интонация была не та, да и слова он говорил не те, что обычно — мирские:
— Оксаночка, ты такая славная, каждая ночь с тобой удивительна.
Оксана улыбалась, и её глаза блестели, отражаясь в зеркале.
— Давай не расставаться никогда — продолжал Игорь.
— Как ты себе это представляешь? — Оксана не отрывалась от зеркала.
— Не знаю, ну, будем жить коммуной. Какая к чёрту разница, как она называется.
— Мы с тобой здесь встретились — здесь и расстанемся, — говорила девушка. Хорошо, существует твоё братство полгода, ну ещё год оно продержится, а потом?
Когда ты всё это начинал — нужное дело делал. Получается. Пока получается. Но это не вечно. И ты сам должен понимать, что наркотики просто так не оставят тех, кто здесь сейчас находится. Ты же нарколог. Да ты понимал, что не хватает в нашей медицине главного, что таблетками не спасти ребят, таких как я, как Андрей, Руслан. Но и это не панацея. Сколько таких уходит — остаются единицы.
— Да, но ради этих единиц и стоит бороться.
— Это понимаешь ты, стала понимать я.
— Разве мало? — спрашивал Игорь.
— Мало, Игорёшенька, мало. Обществу нужны результаты не в единицах, и даже не в сотнях, а в тысячах и десятках тысяч.
Она говорила, и голос её становился жестче.
— Тебя скоро растопчут. То, что ты делаешь, назовут, каким ни будь тоталитарным сектантством. Тебя прекратят финансировать из горздрава, потому что против восстанет официальная медицина, церковь, в конце концов, а в итоге всё общество. И наступит закономерный итог всех благих начинаний — всё развалится.
Она замолчала на минуту.
— А мы расстанемся.
— Но…
— И не только поэтому, — перебила Оксана, — а ещё потому, что я свободный человек, с искрой бога в душе — так ведь ты говорил. Я хочу забыть всё, в конце концов. Всё что связывало меня с героином, а ты тоже связывал меня с ним, избавляя, понимаешь? — она повернулась к нему и смотрела уже, как-то, извиняясь, и говорила последние слова уже тише, чем начинала.
Давид, как соляной столб стоял у окна, он почувствовал себя преданным. Преданным с извращённой жестокостью, хотя, что может быть более жестоко и извращённо, чем предательство.
Он подумал, что люди, в принципе, из-за которых он жил и работал здесь сейчас, вдруг стали просто людьми. Чужими людьми, а не братьями и сёстрами, в которых он нуждался. Он ещё не усвоил урок. Он, в отличие от Оксаны, не чувствовал бога в себе и не хотел быть свободным, а иначе ушёл бы отсюда давным-давно!
Ореол таинственности, и философско-религиозные беседы, придавали ему значимость в собственных глазах. Он видел кумиром Игоря. Отрешённость от мира, казалась ему волевым актом сильного человека. А на самом деле — его просто пытались избавить от наркотика. Уму непостижимо.
Гады! Сволочи! Ненавижу!
Давид ринулся в свой барак, до подъёма было ещё минут десять. Он собрал вещи в рюкзак, и никому ничего не сказав, дёрнул по грунтовой дороге к деревне, матерясь, как последний безбожник.
Мать, кстати сказать, не переживала из-за тридцатидневной отлучки Даивда. Оказывается, её предупредил Андрей, что сын задержится, так как пойдёт в поход по тому же маршруту с новой группой — уж очень, мол, понравилось.
Он даже фото передал, сделанное тайком, когда Давид разливал по мискам кашу, трудясь на полевой кухне. При этом он щурился на солнце, отчего, было ощущение, словно тот улыбается. В обще, ничего так, фотка получилась.
По прибытию в город, Додик героин сразу не достал. Достал через час. И с такой радостью зашарашил себе в вену, что сам Господь, так не возрадовался на шестой день сотворения мира, потирая ладони при виде своих деяний.
Дурак, зачем я тогда укололся, думал Давид сейчас. Мстил? Но разве им стало от этого хуже, или, скажем, стало хуже, чем мне? Да… тогда был шанс. Реальный, но упущенный шанс. А могло бы всё стать так, как прежде. Нет… лучше, чем прежде… гораздо лучше.
Вновь институт, Машка, мама и беззаботность. Да — именно беззаботность. Потому, как заботы нормального человека — это не заботы — это жизнь. Пусть с горестями, но и с радостями неизбежно, пусть с проигрышами, но и неотвратимыми победами. А так, жизнь Давида, представляла собой сплошное поражение.
Поражение бывает разным. Когда на поле брани, необстрелянный, но безрассудный боец-салага, в браваде захлёбывающийся, получает пулю-дуру в глаз, и та вылетает через затылок, вместе с кисельными кусками мозгов и крови — это его поражение.
Бывает, когда дождевой червяк «высунув язык от радости», вылезает на поверхность подышать кислородом и понежиться в дождевых лужах, вдруг не успевает чвякнуть, раздавленный детским ботинком — это тоже его поражение.
Поражения, как факта не бывает, поражение — это качество свершаемого. Огромная пропасть между солдатом на поле боя и кольчатым червяком. Но, и огромное единство — безрассудство — вот что единит их.
И ещё одно значимо в поражении. Червяк мог погибнуть под землёй, съеденный кротом звездорылом. Он бы отбивался от его челюстей — щупальцев. Пытаясь добыть свободу, и не смирился бы до потери последнего нервного ганглия, сражаясь за право жить. Боец мог погибнуть, отдыхая между сражениями, выпивая медицинский спирт, и достигнув состояния глубокого опьянения, грохнуться башкой о острый угол стола.
Кто же пораженец?
Не важно кто ты, важно как ты терпишь поражение — именно это делает тебя кем-то или ничем.
Вьюга в тот день мела, как в день смерти Ленина. Про непогоду в известную дату, Давид знал из стихотворения какой-то поэтессы, изучаемого в начальной школе. Он помнил что произведение, начиналось, приблизительно так:
Но сейчас Додик не думал о вьюге и морозе. Он прорывался сквозь непогоду на встречу с любимой.
Давид непременно хотел видеть её, ибо сейчас она была единственным человеком, которому можно было упасть на грудь, и высказать все обиды на несправедливый мир. Нет, вселенную — безгранично несправедливую вселенную.
Давид, нёсся в предвкушении, того, как вцепится слезливым взглядом в Машку, и с придыханием расскажет о ссоре с матерью.
Додик сидел дома, у компьютера, который родительница подарила сыну на завершение сессии. Конечно же, он не корпел в этот момент над самоучителем английского, который получил от матери в нагрузку к машине.
Он играл в аркадную стратегическую игрушку. При этом, выбирая гоблинов, им строил города и сражался с людьми. Гоблины, Додику нравились значительно больше. Они были смешнее или страшнее, чем люди. Кричали гортанными голосами и потешно ругались, когда нужно было выполнить, то или иное задание.
В общем, поведение их было гораздо привлекательнее, чем поведение людей в этой игре, которые разговаривали слишком интеллигентно, и передвигались, как вычурное сексуальное меньшинство.