Тимур Темников – Герой (страница 26)

— Я отстегну тебя только через десять дней, — она произнесла эти слова твёрдо и спокойно, — до этого же времени, не думай даже о возможности покинуть кровать.

— Я подам в суд, — спокойно, но серьёзно ответил Давид.

— Значит, ты не всё помнишь. Ты подписал согласие, что будешь находиться у нас в центре.

— Кого ты грузишь? Кому ты по ушам ёрзаешь? — возбуждался Давид. — Я не в психушке. Я ничего не подписывал. Я вас всех засажу!

Девушка развернулась и вышла. Остальные, казалось, не слышали воплей Давида. Он вырывался изо всех сил. Боль впивалась наручниками в голени и предплечья. Он плевался и сквернословил. Но никто даже не бросил взгляд в его сторону. Хотя никто его, взгляд, нарочито и не отводил. Если и смотрели, то сквозь. Вдаль куда-то. Словно и не было здесь, корчащегося в вопле истерического припадка, человека.

После многочасовой борьбы, Давид сдался. Он измучил себя так, что уснул. Конечно, не глубоким барбитуровым, как в психушке сном, но лёгкая дремота, всё же вконец одолела Додика.

Так прошло пять дней. Пять дней, Давид изводил себя собственным криком, справлял под себя нужду, расплёвывал предлагаемую ему пищу, рассылал проклятия окружающим.

Но постепенно боль утихла. Оставалось подавленное, сломленное, обессиленное состояние души, да лёгкое потягивание в лодыжках.

Он стал больше разговаривать с Оксаной. Та стала более приветливо относиться к нему, словно никогда не слышала от него грубостей, унижений, и не утирала его плевки со своего лица.

Она рассказала, что «Центр» — так Оксана называла это место — было официально зарегистрированное, одобренное горздравом учреждение. Всё было законно. Он действительно подписал согласие. Но самое главное то, что если он захочет, то после десятого дня, когда снимут наручники, Давид сможет забрать свои вещи и убраться восвояси.

— И многие так поступают? — спросил молодой человек.

— Наверное, половина, — пожала плечами Оксана.

— Половина? — удивился Додик. — И стоит так мараться?

— А сам ты как думаешь? — спросила девушка. — Ты сколько лечебниц прошёл?

— Да, немного, пару раз был.

— Ну, тогда ты ещё зелен. — Вздохнула девушка. — И возможно, ринешься после всего этого, — она обвела взглядом комнату, — на новые подвиги. — А у меня, — продолжала она, глядя в пустоту, — за плечами пять клиник, восемь ломок, конкретных ломок, в надежде, что каждая из них последняя, семь лет стажа. Только здесь я остановилась. Я знаю, что после обычной наркологии, наркоман, если не тут же, то максимум на второй день идёт за дозой….

Слушая её, в груди Давид почувствовал щемящее чувство обиды, когда услышал, что, вряд ли удержится здесь — мол, он ничего ещё не знающий, не стоящий, не хлебнувший, как говориться горя.

Кого-то такие слова ввергают в уныние, и руки опускаются сами собой, кого-то подстёгивают. И, последние, стремятся доказать всем, а прежде всего самому себе, обратное.

Правда, как показывает жизнь, запал их быстро иссякает, вопреки тем, кто изначально был ввергнут в пучину отчаяния. Как говорил Ницше: «Дерево не сможет достичь высоты неба, если корни его не проникнут в глубины ада». Человек может выбраться из клоаки, в которую попал волею своего «я», лишь ощутив вселипкость мерзости, в которой он находиться. Если этого не происходит — выход из грязи только в иную, но тоже грязь.

Сестра Оксана, к тому времени, когда к Давиду должна была прийти, в прямом смысле, свобода от оков, всё чаще приходила с Библией, и пересказывала, местами зачитывая библейские сюжеты, притчи. Про сына, который блуждал и вернулся, про овцу, которая нашлась, чем вызвала ликование пастыря, и многое, многое другое.

Но пришло время, и Давид, рука об руку, с Оксаной, вышли из помещения.

Давид набрал полные лёгкие свежего, пахнущего лесом, воздуха.

Он огляделся по сторонам. Несколько одноэтажных срубов, пара бараков, кухня под открытым небом.

Поодаль, в белых одеждах, сидело несколько человек. Некоторые лица были знакомы ему по подвалу в городе, когда он впервые пришёл в «центр». Других он не знал. Пребывали все они в разных позах, кто лежал, кто сидел на пятках, некоторые вставали, переходили с места на место. Так или иначе, но все действия происходили вокруг Брата Игоря. Тот сидел на срубе дерева в центре, и что-то говорил.

— Расскажи мне о нём, — попросил Оксану молодой человек, указывая в сторону Игоря.

Она, ничего не ответив, подвела его к группе людей.

— Здравствуй, брат Давид, — поприветствовал его на правах старшего, Игорь. — Садись к нам, с остальными ты будешь знакомиться потом.

Додик окинул окружающих взглядом, Оксана уже села прямо на траву, чуть поодаль. Рядом сидели девушки, юноши, они непринуждённо и приязненно смотрели на Давида, улыбаясь и щурясь от солнца.

Игорь продолжал начатый им рассказ. Давид так и не узнал его начала из первоисточника, но понял, что рассказ этот о человеке, который перестал видеть, чувствовать в себе Божью искру. Отвернулся от себя, посчитав ничтожным рабом высшей силы. А что отличает раба от свободного человека — самоопределение. И отворачиваясь от себя самого — человек отворачивается и от Бога. Он перестаёт уметь любить.

— Ибо сказано в писании, говорил брат Игорь: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». То есть, братья мои, Бог считал, что любовь к себе первична, и только умея любить себя, себя в Боге и Бога в себе — можно научиться любить ближнего своего, увидев в нём Бога. Божественную искру, имя которой «Я» человеческое. Нет греха в эгоизме, — продолжал брат Игорь, — есть грех в его извращении. Высший эгоизм — это когда человек получает удовольствие от одного лишь, что творит благость ближнему своему. Истинный эгоизм бескорыстен. Он движет человеком и созидает. Имя такому эгоизму — Альтруизм и Человеколюбие.

Брат Игорь ходил из стороны в сторону, смотрел на небеса, широко жестикулировал.

— Извращение же эгоизма губительно и разрушающе. Мы забываем о любви к божественному началу в себе. А оно, начало это — добрее доброго и в то же время безжалостно одновременно, переполнено любовью к миру, но в то же время не делает так, что бы любовь эта была навязчивой, требующей постоянной обратной отдачи такого же количества тепла и доброты. И хотя на первый взгляд, кажется, что она противоречива, но, разобравшись становиться понятно, что — все противоречия неизменные составляющие единого целого.

Интересно, думал Додик, он сейчас сам понимает что говорит?

— Все составляющие важны, если хотя бы одна из них исчезнет, или преувеличится — то разрушится гармония, и мы приблизимся к хаосу.

Давид напрягался изо всех сил, стараясь понять слышимое.

— Так и извращая эгоизм, мы преувеличиваем и возлелеиваем одну из сторон своего «Я». Будь то жалость к себе, пребывание в гневе к миру. А чувства такие порождают чревоугодие, похоть, культивируют зависть. Эти начала мучительны для человека. И сильный, понимая, что с ним происходит, больше уделяет внимания другим сторонам божественного в себе. Тем самым, выравнивая, придавая первоначальную форму, своему искажённому «я». Слабый же, идя по лёгкому пути, создаёт для себя иллюзию благополучия, уходя в алкоголь, наркотики. Но, повторюсь — все эти вещества создают лишь иллюзию гармонии, на совсем малое время, после которого, дисгармония возрастает. Человеко-божественное «Я» искажается ещё больше, и само себя, человече, ввергает в гиену огненную. Нося её в себе и выплёскивая из себя на ближних.

Закончив монолог, Брат Игорь, некоторое время молчал. И все молчали, находясь, каждый в своих мыслях, порождённых Игоревым рассказом. Затем Игорь сказал:

— Ну, с Богом, — перекрестил всех, встал первым и пошёл по направлению к одному из срубов.

Оксана, словно, враз охладела к своему опекаемому и удалилась с другой девушкой.

Все разбились по парам. С Давидом остался брат Руслан.

Вообще, Додик заметил, что здесь не придерживаются догматично канонов церкви, и имена в коммуне были как языческие, так и христианские.

— Дрова пилить умеешь? — спросил напарник.

В будущем, он, Давид, вспоминал с улыбкой, своё пребывание в «Новой церкви». После наркологий, ожидающих своей очереди, в его дальнейшей жизни — месяц без сна, постоянный депресняк, и ни рукой, ни ногой шевелить не хочется. А здесь, десять дней и вперёд — пилить дрова.

Пока, двуручная пила визжала по сырому дереву, Давид уяснял себе правила проживания:

1. Уйти можешь в любой момент. Обязательное условие — предупредить кого-либо из братьев.

2. Никаких психотропных средств, включая сигареты и даже разговоры о них.

3. Никакого секса.

4. Четыре часа сна в сутки.

5. Работа на благо коммуны.

6. Самое важное правило проживания — никого и никогда не расспрашивать о его жизни до «центра», о себе можешь говорить беспрестанно.

В принципе, Давиду не хотелось уходить отсюда, его всё устраивало. Ну, может, кроме третьего пункта.

Целую неделю он отлично высыпался за четыре часа в сутки, работал на распилке дров, сенокосе и даже кашеварне.

Ежедневно, по два часа, все братья и сёстры, собирались вокруг Игоря, и тот рассказывал им о человеческой сути, о правде и кривде, о добре и зле, слегка опираясь на библейские сюжеты.

Строгих правил отправления молитв и чего-либо подобного не существовало. Каждый сам для себя решал, чем займёт свободные полтора часа, перед отходом ко сну. В основном — это были песни под гитару, и «светская», как её называл Додик, болтовня.