Тимур Темников – Герой (страница 25)

Давид явился в полуподвальное помещение, дома номер 26, по Малой Осташевской улице. Когда он спустился по крутым ступеням, его встретил приветливой улыбкой бородатый, но довольно молодой человек.

Он смотрел на Додика глубокими, голубыми глазами, извергавшими всесокрушительное желание помочь, если нужно то даже насильно. Человек спросил, едва двигая, растянутыми в улыбке губами:

— Вы впервые?

— Да… да, — нерешительно проговорил Давид.

— Ну, — успокаивающе мягко продолжал юноша, — не тревожьтесь так. А, от кого вы? — продолжал он. — В смысле, кто дал вам наш адрес?

Давид, хотя и был в дурном расположении духа и тела, готовясь сдаться без боя. Всё же продолжил действовать как обычно.

— А куда я попал? — рассеяно спросил он, озираясь по стенам.

— Вы случайно забрели к нам? — спросил юноша вкрадчивым змеиным тоном. Не поверю. Ведь над входом вывеска, гласящее, что здесь есть пристанище чад господа нашего, — он молитвенно сложил руки.

Только сейчас Давид обратил внимание, что тот был облачён в длинную белую рубашку, с широкими рукавами, узкие белые штаны из такой же ткани и кожаные сандалии.

Незнакомец продолжал смотреть на Давида, своим немигающим, полным атакующей кротости, взглядом.

— Да, — сдался Додик, — я шёл именно к вам. Меня пригласил Андрей. Он дал мне это — Давид протянул визитку с синими тиснеными буквами.

В это мгновение он ещё раз успел провести большим пальцем по выпуклостям букв, кожей прочитав надпись.

— А-а-а, — протянул незнакомец, — брат Андрей. Он говорил о вас — Вы Давид. Идёмте со мной, мы все собираемся в зале.

И незнакомец протянул Додику руку. Тот руки не подал, но всем видом пытался показать, что готов идти следом.

Они вошли в просторное, светлое помещение. В четырёх углах комнаты стояли курильни, из которых, вместе с поднимающейся паутинкой дыма, возносились благовония, запахи сандала и ещё каких-то ароматических смесей.

В зале было человек тридцать, среди которых, Давид сразу узнал лицо Андрея. Все были облачены в одежды такие же, как и провожатый Давида. И все сразу, при появлении Давида в зале, обратили к нему лица.

Андрей сделал несколько шагов навстречу.

— Это он, братья, — обратился Андрей к присутствующим, продолжая смотреть на Додика. — Братья, продолжал он, этот человек пришёл к нам за помощью. Брат Игорь, вы старший из нас. — Обратился он к человеку стоявшему у дальней стены и державшему в руках необычный крест, он был без распятия и овит розой. — Вы сильный и мудрый, — продолжал литься голос Андрея, — вы помогли нам, вытащили из болота слабости человеческой и подарили нам свободу и веру в собственные силы, помогите же и ему, — наконец он указал на Давида.

Додик, с одной стороны понимал, что это спектакль. И разыгрывается только для него, но с другой, у него по этому поводу не возникало неприязни. Наоборот, он стоял, как завороженный, попавший лет на семьсот пятьдесят назад.

Всё происходило, словно во сне. Остатки сознания удивлялись тому, как явь превращается в сноподобную ирреальность.

— Ты обращаешься ко мне с безумными словами, — отвечал брат Игорь, голос его словно лился из широкой длинной трубы, — никому из вас, я не помог. Я лишь орудие в руках Господа нашего. Великого, дарующего жизнь и отнимающего её, бросающего в топь болезни, и спасающего из трясины. Он! Не я это делает. Твои же слова, брат Андрей, не достойны человека, чтящего творца своего.

Андрей упал на колени перед братом Игорем.

— Прости, — произнёс он громко, — не те слова изрекли уста мои. Каюсь, не о боге в эти минуты думал я, а о помощи, необходимой этому страждущему — и Андрей вновь указал на Давида.

Последнему, казалось, что он покраснел, с головы до ног, а мозги его превратились в твёрдую, похожую на кусок пошехонского сыра массу.

— Я понимаю слова твои, — продолжал странный диалог, тот которого звали брат Игорь, — но ты же знаешь, что Господь наш, дарует благо, лишь стремящимся к нему. Господь сказал устами сына своего Христа: «Не просите милости у отца вашего, ибо вы есть дети его и ваше есть царствие Господне». Только смиренно ставший на путь истины, сможет снискать милости Его. Просто прийти в наш храм мало, вот когда любовь и вера воспылает, к отцу нашему, только тогда придёт помощь.

Всё это время окружающие стояли коридором, по разным сторонам которого находились Давид и брат Игорь, а в середине стоял Андрей. Они закрыли глаза и молча внимали происходящему.

— Но позволь остаться ему с нами, если он пришёл сюда, значит шёл к Господу, движимый Его волею и своими чувствами, — продолжал Андрей.

Брат Игорь, казалось, пребывал в раздумье, он теребил свою бороду и исподлобья смотрел на Давида.

— Ну что ж, — обратился через пару минут он уже к Давиду. — Если ты пришёл — скажи зачем, если тебе нечего сказать — уходи, — голос его был строг и внушал непререкаемость.

Давида, вдруг, окатило холодным душем, он зажмурил глаза и сжал кулаки. В воздухе он почувствовал напряжение, словно каждая молекула, составляющая пространство, бешено закружила электронами, подталкивая Давида к принятию решения.

— Я не знаю как обратиться, — произнёс он не открывая глаз, — мне страшно…

— Это страх перед Господом, за грехи совершённые, услышал он хор голосов.

Это был уже хор, а не просто слова Игоря. Все присутствующие, в один голос произносили фразу. Звук сливался, превращаясь в ментальное торнадо. А ощущение такое, словно стоишь в самом центре вихревого потока, и вокруг тебя с бешеной силой совершается круговерть жизни и смерти, хаоса и порядка.

Давид, чувствуя непреодолимую внутреннюю дрожь — упал на колени.

— Да, я грешен, произнёс он, я стал рабом, вопреки человеческому. Я зависим. Но сейчас я хочу раз и навсегда покончить с этим. Я…. Я не знаю….. И прошу помощи… — он заплакал. Словно слепой котёнок мяучит, ища сиську матери, Давид рыдал, ища поддержки.

Глухое молчание, и скатывающиеся по щекам слёзы…

Сколько времени всё длилось, Давид не знал. Казалось, прошла вечность перед тем, как он почувствовал чью-то ладонь на голове, и трубный голос Игоря:

— Господь всемогущий, прими чадо твое, вернувшееся к тебе, словно сын, блуждавший в темноте и пришедший к свету. Услышь его стремления, и помоги ему настолько, насколько искренна его к тебе любовь.

Дальше, Давид почувствовал множество ладоней на своем лице, теле, руках, ногах, паху, гортанные звуки окружали со всех сторон.

Он провалился в окутывающую, мягкую темноту.

Давид пришёл в себя, и огляделся по сторонам. Убогая, вытянутая в длину комната. Выкрашенные в синий цвет стены. Желтые потолки.

Додик лежал и чувствовал через тонкий ватный матрац панцирную сетку кровати. Руки были прикованы к перекладинам железной хваткой наручников.

Справа от него параллельно вряд стояли пять таких же кроватей. Лежащие на них мычали, пытались вырваться из таких же цепких лап стальных браслетов, или просили обезболивающей инъекции, иных просто трясло, и капельки пота выступали на их лицах словно оспины.

Давида тоже ломало. Но, казалось, не так тяжело, как остальных.

В комнате были ещё люди. Три девушки. Они были похожи на монашек. Волосы их были убраны под большие белые платки, а одеты они были в длинные белые платья. Девушки подходили то к одному, то к другому, подносили судна, кормили, просто вытирали пот, но наручники не отстёгивали.

К Давиду тоже подошла девушка:

— Ты что-нибудь, помнишь? — спросила она.

Додик посмотрел в её глаза…. Большие карие глаза…. Широкие скулы….. Небольшой нос. Несмотря на такое сочетание физиономических особенностей, она не показалась ему некрасивой.

— Конечно, помню, я всё помню.

— Это хорошо, — улыбнувшись, сказала девушка, — я сейчас тебя покормлю.

Она вышла из комнаты, и, вернувшись, принесла на подносе железную миску с пшеничной кашей, по вкусу явно сваренной на воде. После нескольких ложек, пища стала проситься назад.

— Можно попить, — попросил Давид девушку.

Она вновь вышла и вернулась со стаканом тёплой до противности воды.

Давид сделал несколько глотков, и каша улеглась.

— Сколько времени я здесь?

— Тебя привезли вчера вечером.

— Да? — Давид помолчал. — Значит это только начало.

— Начало, — спокойно ответила девушка, — но ничего, я буду рядом.

Как ни странно её слова слегка успокоили… ненадолго.

— Как тебя зовут-то? — спросила он.

— Сестра Оксана. Тебе ещё чего-нибудь принести?

— Оксана!

Вдруг, в какую-то частицу мгновения, Давид понял, что больше всего на свете он хочет одного — уколоться! «Убежать отсюда и вмазаться, потому что всё происходящее — очередное дерьмо, которое никогда меня не спасёт. А меня и спасать незачем. Я хочу колоться. Вмазываться. Ширяться. Вот моё единственное желание!!!!» Но вслух ничего не сказал.

— Оксана, — обратился он к девушке, — пока мне не так плохо как им, — он указал головой на соседей, — …в общем, я бы хотел сходить. Ну… по-маленькому… понимаешь?

Оксана изменилась в лице. Стёрла улыбку.