Тимур Темников – Герой (страница 24)

— Чьего?

— Что значит чьего!? — возмутился Давид, — величия божественного. — Ай, да что там говорить, — махнул он рукой.

Машка продолжала смеяться.

— А я думала величия своих деяний.

— Ну, знаешь! А вот ты даже не перекрестилась, я заметил. И милостыню никому не подала.

— Так ты за мной следил, а я думала ты находишься в апофеозе религиозного экстаза.

Тут уж Додик не выдержал и сбросил напрягавшую маску невозмутимости. Нахмурил брови и, шипя, отчеканил вопрос:

— Поругаться хочешь?

Может, Машка и хотела поругаться, но где-то очень глубоко в душе, внешне же, она этого боялась.

— Да ладно тебе, просто я впервые в церкви, мне всё интересно, прижавшись головой к его плечу, она пыталась усмирить накал страстей Давидовых.

— Да? Нет, правда, ты впервые? — натянуто удивился Додик. — А я, знаешь, частенько сюда захожу. Мне нравится запах, красота. Если хочешь, я могу тебе многое рассказать о религии, библейские истории разные. Ну… знаешь… как казнили Иисуса, например.

Машка, конечно же, прекрасно знала «как казнили Иисуса», но с терпением святого Себастьяна, выслушала рассказ.

Обстановка между двумя молодыми людьми, смягчилась.

Давид рассказывал нечто отдалённо напоминавшее библейский сюжет. Эдакую вольную интерпретацию в духе постмодерн. Но делал это не по остроумию своему, а по нежеланию признать, что несёт околесицу «далёкую от текста».

Видя, что подруга не настаивает на подробностях, Давид стал уважать её ещё больше. И в его мировоззрении появился, касаемо Машки, новый термин: «Мудрая наивность».

Так он подчёркивал и своё превосходство, отдавая себе лавры прагматика, и напрочь лишённого наивности человека, и в то же время, словом «Мудрость», автоматически делал Машку членом клуба «правильно понимающих жизнь», председателем и первым членом которого являлся сам Давид.

Приятно, когда вспоминаешь хорошее.

Подламывало. Ночь ещё была глубокой, и желание чуть-чуть пожить, имело место существовать, не смотря на боль и некоторые неудобства. Ведь, когда вспоминаешь жизнь, жить хочется больше, чем когда пытаешься её забыть, как бы раньше и не жилось.

Ещё одно воспоминание было у Додика о церкви и религии.

Вмазываться он устал, ещё до того, как сообщил матери о состоянии своего психического нездоровья.

Однажды, среди многих снующих по улице, он выхватил одно лицо. Сличил его с отпечатками мнезиса. Лицо человека и лицо из памяти совпадали.

Это был Андрюха, когда-то они с ним вместе ширялись. Не виделись уже полгода. И так как Додик находился в суровом состоянии гона, и его крутило на поиски очередной дозы — первой мыслью было — развести объект на деньги.

— Эй, Андрюха, — крикнул он молодому человеку, стоявшему возле газетного киоска.

Тот обернулся растерянно, потом, заметив Давида, на секунду застыл в раздумье.

Давиду такое поведение говорило о том, что «коллега по цеху» имеет бабки или дозу, но ему совершенно влом делиться тем или другим с кем бы то ни было.

Вот только что он делает у киоска? Может, ждёт гонца?

Но, Андрей, замахал рукой и почти бегом направился к Давиду.

— Здорово, Додик — Андрей подошёл к нему, и с размаху хлопнул по плечу. — Хотя нет, вижу что не здорово, что ломает?

— Ну да, а у тебя есть что?

— У меня, — он ухмыльнулся, — у меня есть свобода.

Андрюха распрямил плечи и едва выпятил вперёд подбородок.

— Чего-о-о-о?

— Свобода… Чего — передразнил он Додика.

— Ты давай, дело говори.

— А я и говорю. Не ширяюсь уже последние четыре месяца.

— Да ну, не поверил Давид. — И не тянет?

— Нет.

— Врешь.

— Вру, тянет, но справляюсь. — Знаешь, он задрал голову вверх и посмотрел на облетающий пухом клён. — Есть и другие не менее интересные вещи.

— Гонишь! — не унимался Давид.

— Это ты гонишь. Сегодня никого не развёл?

Давид зло посмотрел на собеседника.

— Ладно, — Андрей снова похлопал по плечу Давида, но уже мягче, — не обижайся. Вот тебе визитка.

Он сунул в руку Давида карточку с оттиском креста и синей тесненной надписью: «Новая церковь».

— Там есть адрес, — продолжал Андрей, пока Давид разглядывал визитку. — Приходи. Помогут спрыгнуть. Если хочешь, конечно. Можешь даже под кайфом, если сутра вмазался, а вечером пришёл. Чтоб мозги уже работали, но только ещё не по поводу «где достать». Понял?

— Да ну — херня, — раздражался Давид.

— Как знаешь, может, потом надумаешь.

— А мне и так зашибись — укололся и забылся.

Порыв ветра сорвал с ветки тополя пух и уронил его на лицо Давида.

— Это знамение, — улыбнулся Андрей. — Я то знаю каково оно. Мы ведь с тобой многое прошли…

«Ещё чего не хватало — многое с тобой проходить. Да ты кто такой!?» — подумал Давид.

— Приходи — Андрей улыбнулся и теперь уже мягко провёл рукой по плечу Давида.

Тот поднял глаза и увидел улыбку Андрея. Но не такую, заискивающую, просящую дележа дозы, или денег в долг, сияющую зубами улыбку. А улыбку, когда ещё и глаза сияют, не подёрнутые пеленой тумана.

Отчего-то Давиду захотелось поверить ему и пойти за ним прямо сейчас. Но вдруг, встрепенувшись, как от лёгкой дрёмы, буркнул:

— Я подумаю.

— Хорошо, мне пора.

Андрей развернулся и медленно, словно гуляя по парку, а не по людной улице, направился куда-то.

Давид долго зло смотрел ему вслед. «Это он сволочь так, за то, что я раньше кидал его пару раз». Что значит «это», Давид до конца не понимал. Однако карточку аккуратно сложил и положил в карман рубашки.

И тут фигура Андрея обернулась, и он крикнул через всю улицу:

— Да, если решишься, близким скажи, чтоб пару месяцев тебя не искали.

Героин Додик так и не нашёл. Пришлось обходиться шестью кубами релашки, заначенной на черный день. Михаил, в это время его уже не кормил. Остальные барыги попрятались по норам в ожидании облав.

От «Реланиума» стало немного легче. Но лишь «немного». Всё равно, что на пульпит холодной воды — вроде боль отступает, но как только вода во рту нагревается, боль возвращается с прежней силой.

Он несколько раз доставал визитку и разглядывал надпись: крест, синее тиснение. Несколько раз, проведя пальцем по объёмным буквам, подумал: «Какого хрена! — Порошок ещё пару недель достать будет практически невозможно».

Обманув мать, что уходит в поход с друзьями, собрал для видимости рюкзак (не напрасно, кстати), сказал, что его не будет две недели, и выдвинулся по назначенному адресу, к 16.00 по Москве.

Мать не сильно упиралась. Она замаялась его лечить и убеждать. Выплакала слёзы. Отстранилась на какое-то время. И решила заняться собой.