Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 3 (страница 14)

Он ломился от яств. Настоящей, не призрачной еды. Дымились глиняные и деревянные миски, сверкали начищенной медью ковши и братины.

Вот, в центре, на огромном блюде, возлежал целиком зажаренный молочный поросенок, с яблоком в зубах и веточкой петрушки. Рядом — тушка глухаря в темно-золотистой, хрустящей корочке. Дымилась уха, налитая в большой глиняный горшок, — наваристая, с кусками речной рыбы, с дымком от поленьев и пряным духом лаврового листа и перца. Пахло томленой в печи репой и морковью, поданными в сметане с укропом. Стояли миски с пшенной кашей, заправленной топленым маслом, с салом и луком. Лепились груды пышных, румяных блинов, а рядом в глиняных крынках стоял густой, душистый мед и густая сметана, в которой стояла ложка. На отдельном блюде красовались пироги — с капустой, с грибами, с вареньем из морошки. И всюду стояли ковши с квасом, хлебным и кислым, и кувшины с взваром — горячим сбитнем на травах и меду.

И за этим столом, в лучах огня, сидела Вега.

Я застыл, любуясь ею. Она была переодета в простое, но изящное славянское платье из синего льна, подпоясанное красным шерстяным поясом с кистями. Ее волосы, еще влажные от бани, были заплетены в одну толстую косу, лежавшую на плече. Лицо ее, обычно бледное и сосредоточенное, теперь покрылось румянцем, щеки горели алым цветом, а глаза сияли от удивления и смущения. Она сидела на лавке, скромно сложив руки на коленях, и оглядывала этот пир с видом человека, попавшего в сказку. Она была прекрасна. И в этом древнем убранстве, среди этой исконной, простой роскоши, она выглядела своей. Частью этого мира. Моей частью.

Она заметила меня, и ее лицо озарила застенчивая, но счастливая улыбка.

— Мстислав… — произнесла она, и голос ее прозвучал как-то по-новому, чисто и звонко. — Здесь… здесь так, как…

— Дома, — закончил я за нее, подходя к столу. — Да. Дома.

Я обошел стол и опустился в отцовское кресло. Дуб заскрипел подо мной, принимая мой вес, и это был самый приятный звук за последнюю тысячу лет. Вега села рядом, на почетное место справа от меня.

И тут мой желудок, до этого молча терпевший, издал предательски громкое урчание. Я вдруг осознал, как я чудовищно голоден. По-настоящему. Не так, как голодают в пути, перехватывая сухари и вяленое мясо. А так, как голодают, вернувшись после долгой разлуки. Голод, идущий из самой глубины души, требующий не просто пищи, а насыщения самой сутью дома, родной земли, воспоминаний.

Я не стал церемониться. Взяв большой деревянный ковш, я зачерпнул им густой, пахнущий дымом и рыбой навар из ухи и отпил несколько глотков. Жар распространился по телу, согревая изнутри. Затем я отломил кусок ржаного хлеба, еще теплого, с хрустящей корочкой, и макнул его в глиняную мисочку с густой, прохладной сметаной. Простота и совершенство этого вкуса заставили меня закрыть глаза от наслаждения.

Вега, видя мой пример, отбросила последние остатки стеснения. Она наложила себе в миску пшенной каши с салом, попробовала и издала тихий, блаженный вздох. Потом ее взгляд упал на блины. Она взяла один, густо намазала его душистым медом и откусила. Глаза ее закрылись, а на лице расплылась блаженная улыбка.

— Я никогда не ела ничего вкуснее, — прошептала она, облизывая пальцы.

Мы ели. Молча, с жадностью, с наслаждением, которое не требовало слов. Я отрезал себе сочный кусок поросенка с хрустящей шкуркой, наложил горку тушеной репы, взял пирог с грибами. Каждый вкус был взрывом памяти. Вот так, точно так, пахло в гриднице после удачной охоты. Вот этот вкус ржаного хлеба — его пекла старая Мамелфа, ключница моей матери. Этот мед — с наших же, княжеских, пасек в заливных лугах.

Мы ели, и поначалу в трапезной стояла лишь тихая, деловая возня духов-слуг, подносивших новые блюда и уносивших пустые. Но постепенно, по мере того как голод утолялся и на смену ему приходило приятное, тяжелое насыщение, мы начали разговаривать. Сначала односложно, потом все свободнее…

Друзья.

За окнами моих палат трещит мороз, укутывая в ледяной саван спящую землю. В очаге полыхают не дрова, а стволы столетних дубов — чтобы тепло дошло до самых каменных сердец. И в этом огне мне видится лик года грядущего — яростный, гордый, несущийся вперед сквозь метели и дым. Год Огненной Лошади.

Она несется к нам, опаляя копытами прошлогодний снег сомнений, выжигая тернии лжи на наших тропах. Чувствуете её топот? Это не просто звук. Это биение сердца, которое отказывается замирать. Это звон меча, вынимаемого из ножен для нового похода. Это гул наковальни, где куется воля.

Мы с вами прошли через многое. Мы видели холод, что вымораживает душу, и тьму, что шепчет о смирении. Мы ломали хребты чудовищам, притворявшимся богами. Мы научились главному: даже в самую лютую стужу искра жизни, зажатая в ладонях, не гаснет. А если раздуть её гневом праведным и волей несломленной — она вспыхнет костром, способным растопить лёд целой эпохи.

Пусть же эта Огненная Лошадь принесет вам не просто удачу. Пусть принесет она порыв — тот самый, что вырывает из болота рутины и несет к цели. Пусть принесет ясность — чтобы отличать друзей от притворщиков, правду от удобной лжи. Пусть дарует она выносливость — не скаковой лошади, что падает у финиша, а богатырского коня, что несет седока через любые буреломы, чувствуя его волю и доверяя ей.

Пусть огонь в вашем очаге будет таким же жарким, как наша ярость в бою. Пусть дорога под копытами года будет четкой, даже если она ведет через тернии. Пусть те, кто идет с вами плечом к плечу, будут крепки духом и верны слову, как братья по оружию в роковой час.

А если на пути попадется иней сомнения или сугроб отчаяния — вспомните, что я прошел. И вы прошли со мной. Значит, и эту зиму переживем. Вместе.

С новым годом, воины. Встречайте его с поднятым забралом. И пусть ваша жизнь будет достойной песни, а путь — славной сагой.

Ваш Мстислав.

Ну а я, ваш автор добавлю от себя —

Поздравляю вас всех с наступающим Новым Годом. Желаю вам и вашим близким здоровья, мира, благополучия и хороших книг в ленту. Пусть все ваши желания, что вы загадаете под бой курантов сбудутся в Новом Году и лошадь будет к вам благосклонна. Следующая глава выйдет второго числа по расписанию. Так что ждем и надеемся, что у Мстислава в Новом Году тоже будет все хорошо. На этом не прощаюсь, а говорю до свиданья. Ну и ко мне конечно же присоединяется мой герой. Пока пока.

Глава 9

Глава 9

Я рассказывал Веге о том, что помнил. О том, как в детстве мы с Настей воровали с этого самого стола еще теплые пироги и убегали с ними в сад. О том, как отец сидел на этом кресле и рассказывал былины. Я не касался тяжелого, не говорил о письме, о тысячелетней войне. Только светлое. Только то, что пахло домом.

Она слушала, зачарованная, и в ее глазах я видел, как для нее этот мир, моя жизнь, становится ближе и понятней. Она в свою очередь рассказывала о своем лесе, о своих простых радостях, и я слушал, и это было как глоток свежего воздуха после долгого пути по выжженной степи. Да, память к ней так и не вернулась, но было, видимо, что-то, до чего даже всесильные, каковыми они себя считают, боги не смогли добраться и уничтожить.

Мы допивали последние капли взвара, сладкого и пряного, когда я, откинувшись на спинку кресла, почувствовал невероятную, блаженную усталость. Не истощение, а приятную тяжесть в каждой мышце, сытое тепло в желудке и покой в душе.

Я посмотрел на Вегу. Она тоже сидела, облокотившись на стол, с блаженно-сонным выражением лица.

— Все, — сказал я, и мой голос прозвучал глухо и устало, но счастливо. — Хватит. На сегодня — все. Все дела… все битвы, все тайны… все это — завтра.

Она кивнула, с трудом приподнимая тяжелые веки.

— Завтра, — согласилась она.

Мы поднялись из-за стола. Духи уже начинали убирать, их тени скользили по стенам в танце огня из печи. Я проводил Вегу до ее покоев на женской половине. У двери она остановилась, подняла на меня свои огромные, теперь такие спокойные глаза.

— Спасибо, Мстислав, — тихо сказала она. — За этот вечер. За этот… дом.

Она встала на цыпочки и быстро, по-девичьи, поцеловала меня в губы, а затем, вспыхнув, скрылась за дверью. За моей дверью. Я еще какое-то время стоял, прикасаясь пальцами к тому месту, где коснулись ее губы. Я понял этот намек, я все ловлю на лету… Поэтому шагнул следом — кажется, мы еще не закончили то, что начали на руинах старого рудника.

Дорога казалась мне теперь не туннелем в прошлое, а мостом в будущее. Тяжелое, страшное будущее, да. Но сегодня, в этот миг, у меня был дом. Была горячая пища в желудке. Была женщина, которая верила в меня. И этого было достаточно, чтобы дать сил на завтрашний день. На завтрашнюю битву. Какую бы форму она ни приняла…

Следующее утро в Родовом Убежище не наступило с привычным рассветом. Оно просто… сменило ночь. Вечный, ровный свет, льющийся из самого воздуха, стал чуть ярче, теплее, золотистее. Проснулся я от этого внутреннего перехода, лежа на своей старой кровати, и первое, что ощутил, — не тяжесть вчерашних откровений, а странную, сфокусированную пустоту. Пустоту перед битвой. Пустоту, которую нужно было заполнить сталью, огнем и яростью.

Вега еще спала, и я не стал ее будить. Ей нужен был отдых. А мне — нет. Мне нужна была практика. Тысяча лет — срок, за который мышцы забывают движения, а дух — ощущение силы. Я обладал могуществом, но пользовался им как дикарь — инстинктивно, порывисто, не имея полного контроля. Особенно над одним, новым для меня образом. И если я шел на дворец Шуйского, а затем — на войну с самой Навью, мне нужна была не просто грубая кувалда, а отточенная рапира.