Тимур Машуков – Мстислав Дерзкий. Часть 3 (страница 13)

И он начал рассказ. Его голос был монотонным, лишенным эмоций, как будто он перечислял давно известные факты. Но за этими фактами стояла бездна.

— Война, княже, — начал он. — Та война, на которой ты пал, не закончилась с твоим сном. Она длится. Тысячу лет длится. Война с восками Нави. С мертвяками.

Он говорил о веках, что пролетели как один миг. Как после моей «гибели» и закрытия главного разрыва, Навь не успокоилась. Она искала новые щели, новые слабые места в Яви. Как изводила она целые страны. Цветущие царства, о которых я читал в старых летописях, пали, не выдержав нескончаемого натиска живых мертвецов, которых не брала сталь, а лишь магия и чистое серебро. Их столицы теперь — безмолвные курганы, заселенные костлявыми стражами. На их руинах возникали новые государства, уже изначально заточенные под войну — с крепостями, где вместо каменных стен были сплетены заклятья, с армиями, где рядом с воином стоял жрец, посылающий очищающий огонь.

Он рассказывал, как менялась земля. Как маленькие, враждующие княжества, сплотились в могучую Российскую империю. Как ее князья, Инлинги сначала стали царями, а их потомки императорами, вели эту тихую, отчаянную войну на всех рубежах. Как пушки и мушкеты соседствовали с обережными знаками, а генералы консультировались с волхвами. Империя стала щитом, но и щит может дать трещину.

— А потом… потом боги вернулись, — голос Антипа на мгновение стал чуть громче, в нем послышалась тень чего-то, похожего на уважение. — Уставшие от бесконечной борьбы на окраинах мироздания, видя, что мир людей — их мир — вот-вот рухнет под напором Нави, они сошли на землю. Не как владыки, а как… союзники. Последняя надежда.

Они явили себя не в сиянии и громах, а в тихих беседах с избранными. Они принесли знание. Древнее, забытое. Как обезопасить себя, свою божественную сущность, от тлена Нави. И ключом… ключом стали люди.

— Они создали Божественную Сотню, — продолжал Антип. — Избрали сто юных магов, самых одаренных, самых чистых душой, со всей земли. Не по крови, не по знатности. По силе духа. И каждый из великих богов — Перун, Велес, Макошь, Сварог, другие — даровали им частичку своей силы. Не для того, чтобы те стали новыми богами. А для того, чтобы стать их Живым Щитом. Их клятвенной стражей. Эти юноши и девы… они отринули свою прежнюю жизнь. Они живут в особом святилище, сокрытом ото всех. Их долг — лично охранять богов, быть проводниками их воли в мире и последним рубежом обороны. Они платят за силу своим служением, своей свободой. И это… это держит Навь в узде. Пока.

Я слушал, и мой собственный груз казался мне сейчас песчинкой перед этой вселенской битвой. Война, длящаяся тысячелетия. Боги, вынужденные искать защиту у смертных. Последний оплот в виде сотни детей. Какой бред, да? Они свои шкуры защищали, и никак иначе. Плевать им на смертных, но сказка красивая — не отнять. Да только я-то знаю правду и положу конец их вольнице. Люди не будут больше смазкой в битве с мертвяками Нави, которым они, в общем-то, и не нужны. Но и Навь тут хозяйничать не будет. Я планировал ранее невозможное — перекрыть ход Нави и Прави в наш мир. И я знаю, как это сделать — силенок бы только подкопить. И тогда твари, запертые в своих эгрегорах, сами подохнут, лишившись подпитки веры из Яви. А души людей спокойно будут уходить на перерождение, минуя посредников в виде богов.

— Но чаша весов клонится, княже, — Антип повернул ко мне свою лохматую голову, и в его глазах я впервые увидел нечто, похожее на тревогу. — Граница между миром живых, Правью, и миром мертвых, Навью… она истощилась. Тысячелетия войны, бесчисленные разрывы, темные обряды… она вся в трещинах, как старое стекло. Она трещит по швам. И того гляди… лопнет.

Он сделал паузу, чтобы слова обрели должный, леденящий душу вес.

— И тогда, княже Мстислав, Землю уже ничто не спасет. Ни империи, ни боги, ни Божественная Сотня. Навь хлынет в наш мир нескончаемой рекой, сметая все на своем пути. Смерть станет законом, а жизнь — лишь мимолетным сном перед вечным забвением. Исход битвы, что длится тысячу лет, решится в одном, последнем сражении. И время его… приближается.

Он замолчал. Его рассказ, безрадостный и эпичный, повис в воздухе комнаты. Я сидел, ошеломленный. Моя личная трагедия, моя боль из-за утраченной семьи, вдруг отступила, растворилась в масштабе услышанного. Я был песчинкой, да. Но песчинкой, которая проснулась не вовремя. Накануне конца всего.

Я посмотрел на свои руки. Руки, в которых бушевала сила четырех стихий. Сила, способная крушить, исцелять, нести с невероятной скоростью и защищать с мощью земли. Зачем она мне? Чтобы отбить сестру у жалкого регента? Чтобы занять новгородский престол? Это казалось теперь детской забавой, игрой в песочнице на краю пропасти. Я думал, что у меня есть время, но оказалось, что сильно ошибался.

Антип сидел неподвижно, наблюдая за мной. Он сказал все, что должен был сказать. Дал мне контекст. Масштаб. Показал мне истинный размер доски, на которой мне предстояло сделать свою следующую ставку.

Я поднял голову и встретил его горящий взгляд.

— Что же мне делать, старик? — спросил я, и в голосе моем не было ни слабости, ни отчаяния. Был лишь холодный, выверенный до доли звука вопрос солдата, принимающего новую задачу.

Антип медленно покачал головой.

— Не мне указывать князю Инлингов. Ты — дитя двух миров, господин. Ты спал сном Нави и вернулся в Явь. Ты познал силу смерти и обрел силу жизни. Ты — переменная, которой не было в старых пророчествах. Твой путь — только твой. Но знай: когда стекло треснет, осколки полетят во все стороны. И порезаться может каждый.

Он тяжело поднялся с кровати.

— Дом твой стоит. И пока он стоит, у тебя есть твердыня. А уж как ты ею распорядишься…

Он не договорил, лишь еще раз поклонился и, развернувшись, вышел из комнаты так же бесшумно, как и появился.

Я остался один. Но уже не с грузом прошлого, а с тяжестью будущего. Письмо Насти лежало рядом, напоминая о том, что я уже однажды отдал жизнь за этот мир. И теперь, проснувшись, я видел, что жертва той была лишь каплей в море крови, что пролилась за тысячу лет.

Я посмотрел в окно, на искусственное, вечное небо Убежища. Где-то там, за его стенами, редела граница между мирами. Где-то там сто юных магов несли свою вахту. Где-то там регент Шуйский строил свои жалкие козни.

Ирония судьбы была горькой. Я вернулся, чтобы забрать свое. А обнаружил, что мое — это весь этот мир, висящий на волоске. И моя новая, дарованная силой Высшей нежити молодость, мои четыре образа… быть может, они даны мне не для малой мести, а для великой войны. Войны, которая вот-вот грянет. И в которой отступать будет уже некуда.

Слезы высохли, оставив на лице лишь стянутость кожи и холодную пустоту внутри. Но пустота эта была уже иной. Не беспомощной, а собранной, как сжатая пружина. Горечь и боль от прочитанного никуда не делись, они просто осели на дно души, превратившись в тяжелый, но твердый фундамент для новых решений. Личная трагедия растворилась в глобальной, и это, как ни парадоксально, давало силы. Миру снова угрожала Навь, и я, Мстислав, уже однажды павший в битве с ней, снова был здесь. Не по воле случая. Это была судьба.

Я вернулся в свою комнату, подошел к медному тазу с водой, что стоял у стены на резной подставке. Вода была свежей и прохладной, будто ее только что принесли из родника. Умылся, смывая следы слез и дорожной пыли, ощущая, как холодная влага возвращает ясность мыслям. Затем сбросил с себя поношенную дорожную одежду, пахнущую дымом и чужими ветрами, и облачился в простые, но чистые и мягкие штаны и рубаху из домотканого льна, что лежали на сундуке, будто ждали меня. Ткань пахла солнцем и сушеными травами. Это было не облачение князя, а домашняя одежда. Простая, уютная, своя.

Из комнаты я вышел уже другим человеком. Не сломленным, а перекованным. Принявшим свою судьбу, какой бы горькой она ни была. И первый шаг в этой новой старой жизни был простым и вечным — утолить голод.

Широкие сени были наполнены жизнью. Мимо меня, кланяясь, пронеслись две кикиморы в облике девушек с корзинами, полными лука и моркови. Из-за угла донесся властный голос домового Антипа, отчитывающего кого-то за нерадивость: «…а ящурку в углу опять не замела! Чтоб я больше не видел!».

Я шел, и духи дома расступались, давая дорогу, а в их поклонах я читал уже не просто признание, а нечто большее — надежду. Они знали. Они чувствовали бремя, что легло на мои плечи после разговора с Антипом.

Дверь в трапезную была распахнута настежь, и оттуда лился теплый, соблазнительный свет и плыли умопомрачительные запахи. Я замер на пороге, и меня на миг снова отбросило на тысячу лет назад.

Трапезная. Огромная палата с низкими, массивными потолочными балками, почерневшими от времени и дыма. В центре — длинный-предлинный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью с вышитыми по краям обережными знаками. Вдоль стен стояли лавки, а во главе стола — большое резное кресло, мое, а прежде отцовское. В огромной печи-каменке, сложенной из узорчатых изразцов, весело потрескивали поленья, озаряя комнату живым, танцующим светом и наполняя ее сухим жаром.

И стол… предки, стол!!!