Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 19)
– Вы чего там, пролетариев скотоводческого труда травой вздумали окормлять? Признавайтесь, идеями «чучхе» заразились, Ким Ир Сену подражаете? Он-то давно своих корейцев на питание древесными листьями перевёл, и вы туда же? Ревизионисты, понимаешь, серп и молот вам в грызло!
Монгольские начальники испугались, заблеяли на манер помирающих овечек:
– Нет, что вы, товарищи продолжатели! Какой уж там ревизионизм. Никаких бухаровых с троцкими, альпеншток им в голову. Сено – это для баранов. Чтобы они подкормились и выжили, тогда и электорат, глядишь, повременит коньки отбрасывать.
– А-а-а, вот оно что!
Мудрецы из Политбюро с облегчением вздохнули и начали давать срочные распоряжения. Полетели через громадную страну телеграммы-«молнии», побежали курьеры, поскакали фельдъегеря по коридорам. Железнодорожные платформы срочно опорожнили прямо на насыпь и под погрузку подали, армию озадачили насчёт выделения техники и людей… Забайкальских председателей колхозов брали тёпленькими прямо из постелей, от рыдающих жён отдирали… Ох, у многих сердце остановилось со страху – незабвенный тридцать седьмой год вспомнился. Кто-то отбился, в окно выскочил да в тайге сховался. Кто-то тут же признался во всех грехах – и об украденном осенью мешке овса рассказал, и о приписках, и о полюбовнице-секретарше. Хотя и вопросов им про то не задавали!
Выживших озадачили: сено и комбикорма – срочно на ближайшую станцию доставить, согласно графику.
И кричал, утирая слёзы с дубленой рожи, здоровенный седой дядька – директор совхоза:
– А нам-то как? Своих-то коров чем до весны кормить? Растили их, как родных детушек, ночей не спали, телят из соски выпаивали, а теперь что, всех под нож? Не отдам корма, не отдам! Стреляйте прямо тут, всё легче будет.
И объясняли терпеливые инструктора парткомов политически близорукому дядьке: спасать надо товарищей по лагерю, по социалистическому. Мы, русские, за планету в ответе. Всем поможем, всех утешим.
А сами как? Да не важно. Как-нибудь…
Марат взлетел по лестнице, забарабанил по двери. Прислушался: играл магнитофон, доносился визгливый смех толстухи-Гали. Пнул в хлипкую филёнку раз, другой…
Музыку выключили, зашлёпали босиком по линолеуму. Петя пробурчал, возясь с замком:
– Ну, кого там принесло? Затрахали, алкаши, прям невтерпёж им.
Тагиров подождал, пока дверь приоткрылась, натянув цепочку, и врезал со всей дури ногой. Влетел в прихожую, добавил кулаком, прижал ошалевшего прапорщика к стенке:
– Ну что, сука, пора ответ держать? Угробил пацана! А ещё тугры с меня стряс за позорящее офицера поведение, скотина. Н-н-на!
Коленом в пах. Петя, хватая воздух раззявленным ртом, сполз по стенке, уселся на пол.
Из комнаты вылетела фурией, размахивая крыльями халата, когтями целясь в лицо, растрепанная Галя. Марат увернулся, оттолкнул пятерней в пухлую грудь. Наклонился над Вязьминым:
– Я тебя сейчас в дерьмо уделаю. Скотина, убийца.
Петя испуганно хлопал белёсыми ресницами:
– Чё ты, чё ты? – елозя ногами по полу, прикрыл голову руками. – Кто убийца-то?
– В тот день, когда Ханин повесился, мы с тобой в одном автобусе ехали, а на разводе тебя не было. Где ты был два часа, а? Почему предсмертная записка печатными буквами написана, с ошибками? Кто её писал? Отвечай!
Сапогом – в печень. Начальник склада охнул, повалился набок. Галя взвизгнула, но с места не тронулась.
Марат вынул конверт, захлестал по щекам:
– Мне Примачук всё написал! За что деньги с тебя Ханин тянул, а? Куда ворованное оружие дел, козёл?
Петя побледнел, сел ровно. Прохрипел:
– Всё, всё, хватит. Скажу. Всё скажу.
Марат отступил на шаг, выдохнул. Сердце колотилось, стучало в голову.
Вязьмин сидел, закрыв лицо ладонями. Галя тихо плакала, всхлипывая, как ребёнок.
– Ну. Я жду. – Тагиров стоял, скрестив руки на груди.
– Марат, я… Я не знаю, как так вышло. Бес попутал. Деньги, чтоб им ни дна ни покрышки. Жадность моя. Всё мало, мало…
– Ага. Это деньги пацана в петлю засунули? Или ты?
– Я… Но и без них не обошлось. Ханин мне выбора не дал, шантажировал. Я подумал: сейчас дам, потом ему понравится, ещё потребует. Всю жизнь страх висеть будет, что заложит он меня.
Прапорщик вдохнул и заговорил с надрывом:
– Понимаешь, устал я от всего. Думал, поднимусь нормально, бабла накоплю – и свалю из армии. Домик купим, заживём по-человечески. Мы же с ней, – Петя кивнул на Галю, – расписаться решили. Детишек завести. Эх…
Галя ойкнула и завыла в голос.
Лейтенант поморщился, кивнул на женщину:
– Утихомирь её, сейчас весь дом сбежится. Я зайду, что ли.
Тагиров прошёл на заставленную бутылками и мешками сухой картошки кухню. Присел, закурил. Вязьмин что-то тихо бормотал в коридоре, успокаивал. Потом вошли оба – Петя, бледный и трезвый. Шмыгающая носом Галина встала у входа, кутаясь в халат. Прапорщик тоже закурил, сказал:
– Я даже рад, что так вышло. Что всё кончилось наконец. Ханин ко мне каждую ночь приходил. Она вон говорила: «Хватит мучиться, иди, признайся, срок меньше тебе выйдет». Дождётся, мол.
Галя всхлипнула:
– Конечно, Петенька, дождусь. Родненький мой! – и опять заскулила, зажав рот рукой.
– Всё, хватит реветь. Дождётся она. Знаешь, сколько дадут за убийство? Если не «вышку» вообще, – помолчал, спросил у Марата: – А и правда, сколько дадут?
Тагиров пожал плечами:
– Я почём знаю? Я же не мент тебе, Уголовный кодекс не читал. Но за явку с повинной должны скостить, это точно.
Вязьмин вздохнул:
– Сейчас-то что. Я своё время упустил. Надо было сразу к Пименову идти, сдаваться. А ты же докопался до всего, теперь – никакого чистосердечного признания. По полной отгребу. И правильно. Я уже сам начал про петлю задумываться. Спать не могу, глаза закрою – Ханин стоит. «Может, не надо с утра пить-то, товарищ прапорщик?» А я говорю, мол, надо бухнуть за благополучное разрешение проблемы и за дембель твой, за счастье с Наташкой. Деньги ему отдал, чтобы успокоился. Потом, конечно, забрал из кармана. В «чамбуре» – то снотворное размешал… Натворил – теперь не отмолить. Никчемный я человек. Когда с Галкой познакомился – думал, вот оно, счастье. А, значит, не смог удержать его. Сам и виноват.
Сидели, молчали. Шебуршали под плинтусом тараканы, какую-то песню орали на улице ночные гуляки. Тикал будильник.
Марат вдруг почувствовал жуткую усталость. И жалость к этим глупым, жадным, несчастным людям. Подумал, решился.
– Короче, сделаем так. Завтра с утра идёшь к прокурору. Один. Всё рассказываешь, как было. Про меня и что сейчас случилось – ни слова. Ну, и в батальоне характеристики нормальные напишем, то-сё. Должно помочь, получишь по минимуму. Ложитесь спать, и я пошёл.
Встал, пошёл из кухни. Прапорщик выпучил глаза, не веря. Галина рухнула на колени, обхватила ноги лейтенанта:
– А-а-а, миленький! Спасибо тебе, спасибо…
– Встань, блин. Отцепись. Вон, Петю – дурака своего – обнимай, долго ещё не придётся.
Открыл входную дверь, обернулся:
– Вязьмин, у тебя времени – до двенадцати часов дня. Если не пойдёшь к Пименову – пожалеешь. Не подведи.
– Да куда я денусь?
Тагиров сбежал по ступенькам, успокаивая себя. Точно, некуда. Заграничные паспорта хранятся в сейфе начальника штаба, без них на границу не сунешься. Не в степь же ему бежать?
Прошёл, разделся. Рухнул в кровать и заснул мгновенно.
Через час дверь в квартире этажом выше тихо открылась, кто-то осторожно начал спускаться по лестнице, замирая при каждом шорохе…
Глава четвёртая. Белый саван
Немытое окно без занавесок освещалось уличным фонарём наполовину. Мутно-серый, как самогон, свет заползал в комнату и размазывался по полу неряшливым пятном.
Ольга Андреевна стояла у двери, замерев; думала о чём-то трудном. Потом решилась, отчаянно тряхнула рыжей копной. Ловко вытащила заколки – высокая причёска рассыпалась по плечам. Изогнулась, расстегнула застёжки, скинула туфельки на высоких каблуках. Вжикнула молнией, вывернулась из обтягивающего длинного зелёного платья. Забелела в темноте трусиками и чашками бюстгальтера. Проскользнула гибкой тенью, легла рядом, на подставленную Маратом руку. Прерывисто задышала, прошептала:
– Только не будем торопиться, хорошо?
Марат с трудом сглотнул слюну, прохрипел пересохшим горлом:
– Конечно, маленькая. Теперь-то нам куда торопиться? Вся жизнь впереди.
– Правда-правда? – потянулась мягкими губами. И отстранилась, сжалась – противно задребезжал телефон.