Тимур Максютов – Спасти космонавта (страница 18)
Марат сочувственно вздохнул. Спросил, чтобы поддержать разговор:
– Как там прошло-то, в Минске?
– Никому такого не пожелаю. Мать рыдает, отец как замороженный. Девчонка эта прибежала, на гроб упала… Не оторвать было. Её по «скорой» увезли, еле откачали, с сердцем плохо. Хотя совсем молодая ещё.
– Вот как. Раскаялась, значит.
– Да нет, Марат. Тут чушь какая-то, чья-то жуткая ошибка. Не было у них с Ханиным никаких ссор. Она же у его родителей жила, её давно невесткой считали. – Серёга вздохнул. – Потом, на поминках, с его однокашниками разговаривал. Нормальный парень был, не истеричка. Такой, хозяйственный, даже прижимистый. На работу его ждали. И должен был в следующем году в институт поступать.
– Да какой ему институт! Я его посмертную записку видел – ошибка на ошибке.
Викулов пожал плечами:
– Не знаю, может, это от нервов у него. Всё-таки не каждый день вешаешься. Он грамотно писал, я помню. Говорю же – странная какая-то история.
– Ладно, теперь-то уж чего. Пошли в буфет, клюкнем чего-нибудь согревающего.
– Не, я пас. – Серёга помотал головой и улыбнулся: – Я к себе пойду. Письмо Танечке писать, со вчерашнего дня собираюсь. Пока!
– До завтра, Ромео!
Тагиров вернул в гардероб шинель. Покосился в тёмный угол: там уже вовсю назревала разборка, два лётчика ругались с тремя мотострелками. Грохот музыки заглушал голоса, но по искажённым злобой лицам видно: не последний выпуск «В мире животных» обсуждают. Ох, полетят скоро клочки по закоулочкам!
За колонной прятался, ожидая развязки, майор Сарана – гарнизонный комендант. Начнут драться, пар выпустят – он их вмиг на гауптвахту, в одну офицерскую камеру. К утру помирятся.
Без драк такие мероприятия не проходят. Кровь молодая, водкой подогретая, а на одну девчонку приходится по десятку поклонников. Будут и морды разбитые, и носы свёрнутые, куда же без этого.
Марат продрался через набитый потными телами танцоров вестибюль. Народ был уже в той стадии опьянения, когда музыка не имеет никакого значения. Прапорщик Петя Вязьмин топчется в обнимку с толстухой Галей из офицерской гостиницы уже полчаса подряд, хотя «медляк» давно сменился газмановским «Эскадроном». Прихватывает её за жирные складки, а она радостно повизгивает, пытаясь придать томности поросячьим глазкам. А в самой середине в несчётный раз изображает «нижний брейк» местная достопримечательность – старлей из разведбата дивизии. Восхищенные поклонники хлопают в ладоши и подбадривают разведчика, уклоняясь от непредсказуемо летающих по воздуху ног в тяжёлых берцах. Лёшка Воробей что-то шепчет на ухо своей ненаглядной толстушке Леночке, и оба начинают хохотать, аж завидно становится.
Прошёл через пьяно гудящий буфет к стойке. Перекрикивая музыку, наклонился к уставшей тётке в бывшем когда-то белым халате:
– Водки! Сто пятьдесят!
Барменша отрицательно помотала головой:
– Давно кончилась. Вино сухое осталось, «Ркацители». Будешь?
Марат расстроился:
– Да ну…
Тётка оглянулась по сторонам, хитро подмигнула:
– Местное есть.
– Гадость небось?
– Нормально, сама пробовала.
– Давай.
– Пятнадцать тугриков. Только не отсвечивай тут, отойди куда-нибудь от стойки. Посуду не забудь принести обратно.
Тагиров забрал гранёный стакан, на две трети наполненный мутной жидкостью. Вспомнил бессмертное: «Нюхнул старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился». Передернул плечами; не дыша, влил в себя половину. Потеплело.
– О! Это «чамбур»? Можно глоточек?
Марат не сразу признал продавщицу хозяйственного магазина Раечку: в боевой раскраске, с копной черных завитых волос, в розовых обтягивающих лосинах она явно чувствовала себя неотразимой королевой дискотеки. Рядом топтался здоровенный грустный кавказец с капитанскими погонами. Кавалер умоляюще прогундел:
– Раэчка, сердце моё, тэбе хватит, да.
– Отстань, Каро, – и продолжила разговор с Тагировым: – Я тебя сразу узнала, ты с Олей Сундуковой в магазин приходил. Тимур тебя зовут?
– Марат. И я не приходил с Ольгой Андреевной, а скорее уходил.
– Какая разница? Ну, так я глотну?
– Пожалуйста. Только осторожнее, он крепкий.
Рая презрительно усмехнулась и, не морщась, опустошила стакан. Тагиров аж крякнул: ни фига себе, глоточек!
Девица выдохнула.
– Ох, хорошо! Карапет, дорогой, принеси ещё стаканчик. И молодому человеку тоже.
Капитан вздохнул, покачал головой:
– Вай, Рая! Если только вина. А молодой человэк не хочэт, я же вижу, да.
– Ладно, зануда, будь по-твоему. Неси.
Карапет-Каро ссутулился и побрёл к стойке. Рая схватила Марата за руку, приблизилась, щекоча налакированной прядью щёку:
– Пошли, потанцуем. А то этот гнус танцевать отказывается. – Скорчила смешную рожицу и передразнила: – «Вай, Раэчка, мнэ нэсолидно».
И потащила в вестибюль, не слушая возражений.
Рая танцевала лихо: невпопад музыке; очень сексуально, по её мнению, дёргаясь всем телом и бросая заманчивые взгляды, куда придётся. Марат, увидев растерянного капитана со стаканом, помахал ему, а когда тот продрался сквозь танцующих – сдал Раю с рук на руки и смылся. Успев получить от неё полный презрения взгляд и порцию нелестных определений, самым литературным из которых было «ссыкло».
Добрался до своей квартиры, вспоминая по дороге подробности сегодняшнего дня и улыбаясь. Когда вешал парадный китель в шкаф, привычно выгреб из карманов документы, сигареты и спички. Сунул руку во внутренний карман, нащупал конверт. Ёшкин кот, это же Примачука письмо, совсем забыл! Что ему надо, интересно?
Марат перечитал ещё раз. Шарахнул кулаком по шкафу. Картина наконец-то сложилась полностью.
Выскочил из квартиры и понёсся по лестнице вверх.
Монголы – вечные странники. Пилигримы гигантской пустыни, раскинувшейся на два миллиона квадратных километров, неспешно путешествуют они сквозь пространство и время вслед за тощими овечьими стадами. Бараны старательно щиплют коротенькую травку, выжженную беспощадным солнцем. Зимой им по-приятельски помогает ветер, быстро сдувая редко выпадающий снег.
Но в том году природа, уставшая от однообразия, решила поразвлечься, что привело к чудовищным последствиям. После октябрьской вьюги распогодилось, снег подтаял и превратился в наст, недоступной коркой покрывший траву. Бараны – это не северные олени, привыкшие добывать пропитание из-под белого одеяла. Потыкались глупыми мордочками в твёрдую несъедобную поверхность. Жалобно поплакали-поблеяли от голода. И начали дохнуть сотнями и тысячами.
Баранов нет – и мяса нет. Мяса нет – монголы мрут от бескормицы. Климатическая аномалия медленно, но верно превращалась в общенациональное бедствие.
Вожди Монгольской Народной Республики почесали в затылке, ничего не придумали и побежали звонить старшему брату. Мы в Совет экономической взаимопомощи входим? Вот и взаимопомогайте! А то электорат на глазах сокращается.
В Москве настроение праздничное, годовщина Великой Октябрьской, как-никак. Трубку какой-то клерк из Центрального Комитета КПСС взял, выслушал. Прожевал кусок осетрины и успокоил:
– Не бздеть, поможем. Сейчас распоряжение дадим в Министерство обороны, выдадут вам с армейских складов тушенку и крупу в требуемых количествах.
Монгольские товарищи в ответ неожиданно так:
– Не… Нам бы сена.
Москвич осетриной поперхнулся, побежал в банкетный зал, где взбодрённые клизмами и утренней реанимацией старички из Политбюро праздновали в меру скромных сил. Доложил, что и как.
Кремлёвские старцы крепко задумались. Нет, конечно, народу поблажку давать никак нельзя. Сытым станет – начнут ему в голову всякие глупости лезть, типа демократии, свободных СМИ и многопартийной системы. Так что лучше держать избирателей в состоянии предвоенной бодрости, не отягощённой полным желудком. Например, колбасу из костяной муки пополам с туалетной бумагой по талонам выдавать, как принято в Советском Союзе. Но сено! Сено – это уже перебор. Надо бы поправить монгольских коллег, а соедините-ка их прямо сюда, в банкетный зал.