Тимур Кошкаров – Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумерского эпоса. Часть 1. Стены Урука. (страница 9)

- Эй! - грубо крикнул он. - Не виси, как туша в мясной лавке. Поработай спиной. Тридцать подтягиваний. И если я увижу, что болтаешь ногами, добавлю ещё десять.

Нинсун смотрела. В полумраке под навесом её лицо было неподвижно, пальцы на коленях лежали спокойно.

- Двадцать три… двадцать четыре… не раскачивайся, я говорю… двадцать пять... - считал Сабум.

Гильгамеш подтягивался ровно, без рывков.

«Ещё не царь, - думала Нинсун, - но уже не мальчик».

- Тридцать! - рявкнул Сабум. - Спускайся. Как воин спускайся, а не как финик с пальмы.

Гильгамеш спрыгнул, приземлившись на полусогнутые ноги. Поднял голову. Правый глаз, янтарный, блеснул на солнце - зрачок сузился до нитки. Шрам на скуле дёрнулся вместе с мышцей.

Сабум подошёл к нему вплотную. Посмотрел снизу вверх - Гильгамеш был на голову выше.

- Устал? - спросил Сабум. - Не показывай усталость. Зол? Не показывай гнев. Испуган? Не показывай страха. Молчи, когда хочется кричать. Влюблён? Не показывай любви. Царь не бывает слабым.

Сцена 10. Рассказ Энкиду.

Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Они искали своего друга, похожего на тебя. А нашли смерть. Ты ищешь доблестной службы. Но боюсь, найдешь бесчестие, - сказал Энкиду, подбрасывая хворост в костер.

Он уже мог вставать на ноги, но гримаса боли время от времени пробегала по его лицу.

Охотник поднял взгляд.

- Почему бесчестие?

- Царь, которому ты хочешь служить, - плохой человек. Он погубит тебя, как погубил семью Шамхат.

- Что он им сделал? И за что? - поинтересовался Охотник.

Энкиду сжал кулаки.

- Без причины. Пришло ему в голову, и он сделал это.

- И?

- Он лично засек ее мать плетью до смерти. А отца приказал скормить крокодилам - тот пытался защитить семью. Гильгамеш забрал Шамхат к себе. Держал как пса на привязи. Приходил, когда напивался вина. Бил Насиловал. Потом она ему наскучила. Он выбросил её на улицу. Храм Инанны ее приютил. Ей было двенадцать лет, - глаза Энкиду потемнели от гнева.

Речь, и без того нескладная, стала рваной и сбивчивой.

Охотник наблюдал за ним с возрастающим интересом.

- Тебе это Шамхат рассказала? - наконец поинтересовался он.

- Да, она. Она плакала. Я укрывал её шкурой и гладил волосы, пока дрожь не ушла.

- Ты думаешь, это правда?

Энкиду оторопел. Ему не приходило в голову, что можно усомниться в сказанном.

- А как иначе? Шамхат хорошая. Она не выдумает такое про себя, про своих родителей.

Охотник провёл пальцем по лезвию топора, счищая налипшую глину. Начал задумчиво перебирать кожаную обмотку рукояти.

- Львицы не лгут, газели не лгут. Люди лгут. Чаще чем говорят правду.

- Я бы почувствовал обман по запаху! - вспылил Энкиду. - Ты не знаешь ее. Если бы знал - не сомневался бы.

Охотник усмехнулся уголком губ - коротко, почти незаметно.

- Я знаю другое. Когда самец чувствует запах самки, он учует в нём всё, что хочет учуять: правду, любовь, верность. Даже ум. Но это всего лишь запах самки. Самец чувствует то, что хочет чувствовать - в этом ловушка.

Ночь дышала ровно. Костёр потрескивал, бросая рыжие отблески на лица. Шугеш лежала рядом, тяжело дыша, но уже без стонов. Энкиду подбросил в огонь хворост - резко, будто он хотел ударить, а не накормить пламя.

- Ты нехорошо говоришь. Ты спас меня - я не могу тебя прогнать. Но хочу.

Он сглотнул.

- Расскажи лучше, как вы познакомились, - перевел разговор Охотник.

- Я жил один в зарослях тростника. Меня выгнал Хумду, новый вожак прайда. Однажды я увидел ее на берегу. На ней не было одежды. Она мыла в воде свое тело. Я…я никогда не видел ничего прекраснее. Я любовался ею. Затаил дыхание. Забыл про осторожность и наделал шума. Она заметила меня, не испугалась, а улыбнулась. Расстелила плащ на песке и легла. Поманила меня рукой. Обычно я не иду к людям. Но тогда… я подошел бы даже против своей воли. «Ложись рядом со мной», - пригласила она жестом.

Энкиду глубоко вздохнул и закрыл глаза. Он заново переживал те сладостные минуты.

- Она не испугалась? Не смутилась, не пыталась убежать? - голос Охотника вернул его в реальность.

- Нет, она приняла меня сразу. Я чувствовал запах ее желания и не мог ему проивостоять. Мы повторяли это снова и снова. Она разводила костер, я ходил за дичью. Потом снова возвращался в ее объятия. Ночь сменяла день - день сменял ночь. Так прошло несколько дней. Я никогда не забуду ее запах. Он звал и не давал насытиться.

- В запахах им нет равных, - согласился Охотник. - Жрицы Инанны хранят запахи в специальных сосудах. Есть призывные запахи, есть отталкивающие. Есть такие, что вызывают доверие. Есть те, что будят тревогу и грусть. Это львицы призывно пахнут только во время гона. Снадобья храма обманывают мужчин.

Охотник сорвал пучок травы и зачем-то протер лезвие.

- Еще жрицы наносят краску на лицо, чтобы выглядеть молодыми, - продолжил он, - веселыми или грустными, покорными или надменными. Мужчины веками куют оружие, женщины плодят обман.

Энкиду лежал на спине и смотрел в звездное небо. Взгляд его был мечтательным и счастливым. Он не хотел слушать Охотника.

Потом он резко сел.

- Я хочу познакомить тебя с ней. Ты сам увидишь: обидеть такую женщину мог только изверг. Он не должен жить под солнцем. Я сломаю ему хребет и отправлю в подземный мир. Пусть боги решат, что с ним делать.

- Это Шамхат так велела?

- Нет, она боится за меня. Говорит, Гильгамеш очень силен, его не победить в честной схватке.

- А ты?

- Я вызову тирана на бой. Пусть я погибну. Но все увидят, что правда за мной.

- А она?

- Она говорит: неважно, что подумают люди. Важен результат.

Охотник тихо хмыкнул.

- Твоя подруга рассудительна для безутешной сироты. Ты не предлагал ей переехать в твою хижину? Завести детей, забыть о мести? Жить долго и счастливо? Зачем она живет в этом городе греха и разврата?

- Предлагал.

- Ну и?

- Она не может думать о материнстве, пока не отомстит за своих.

Охотник поднял на него глаза - разные, как день и ночь.

- Материнство делает женщину женщиной. Без материнства - это непредсказуемое, лицемерное и истеричное существо. От которого следует держаться подальше.

- Мы еще будем счастливы. После мести.

Охотник отложил наконец топор и взглянул на Энкиду в упор.

Костёр потрескивал. Шугеш тихо тявкнула во сне. Ночь стала чуть холоднее.

- После мести не будет ни тебя, ни ее. Чем бы все ни кончилось.

Сцена 11. Думузи все.