Тимур Кошкаров – Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумерского эпоса. Часть 1. Стены Урука. (страница 11)

Вздох облегчения прокатился по толпе.

Медленно, под торжественную музыку, гала повели её вверх по лестнице. На каждом ярусе ей возвращали одежды, браслеты, ожерелья, венец. Она снова становилась богиней.

Достигнув вершины, она подняла руки к небу:

- Я вернулась! Подземный мир отпустил меня! Равновесие сохранено!

Толпа взорвалась ликованием. Но действо ещё не закончилось.

- Замена! - пронеслось по рядам. - Кто пойдёт в Кур?

На вершине зиккурата, из боковой двери храма, вышел актёр. Он был одет в царский каунакес, на голове - высокий головной убор с рогами, лицо скрывала маска - лицо Думузи. Молодое, красивое, слегка наивное.

Толпа замерла. Это же их царь! Или его священный двойник? В полуденном мареве, на такой высоте, различить было невозможно.

Фигура в маске уверенно шагнула к первой ступени. Он не раздевался. Он шёл как на казнь, с гордо поднятой головой.

Инанна указала на него перстом:

- Ты заменишь меня. Ты будешь стражем подземного мира, пока я дарую урожай людям!

В сопровождении гала Думузи спустился к подножию. Перед Эрешкигаль он преклонил колено:

- Я пришёл.

Гала и Эрешкигаль повели его вглубь ниши, во тьму. Тяжёлая штора из чёрной шерсти упала, скрывая их от глаз.

По всей площади разнёсся мощный звук труб. Жрецы, стоявшие на стенах, ударили в тимпаны. Небо, казалось, посветлело.

- Инанна вернулась! - кричали глашатаи. - Жизнь вернулась! Пусть плодится скот! Пусть колосится ячмень! Царь Думузи пожертвовал собой ради нас! Он сейчас в подземном мире страдает, чтобы мы ели хлеб!

Толпа хлынула к подножию зиккурата, падая на колени, вопя, плача от восторга и благодарности. Они верили. Они видели, как их царь спустился в Кур. Они понимали, почему его нет на троне, - он исполняет высший долг. Никакой слабости, никакой болезни. Только великий, страшный ритуал.

А где-то в глубине храма, за толстыми стенами, в душной, прокуренной комнате, настоящий Думузи лежал на скатанных циновках. Сквозь каменную толщу до него доносился приглушённый гул барабанов. Он не дрожал. Он уже не мог. Он просто смотрел в потолок, где тени от решётки ложились полосами, похожими на прутья клетки, и знал: его образ сейчас становится мифом, а он сам - всего лишь тенью.

Равновесие восстановлено. Ложь стала истиной. Народ Урука со счастливыми песнями шёл в храмовые амбары за ячменём, освящённым жертвой царя.

◆ ◆ ◆

- Госпожа?

- Сосуд треснул, - Инанна стояла у окна, не оборачиваясь. Голос её был тихим, ровным, без единой дрожи. - Мы можем склеить его глиной. Можем спрятать трещины за пурпурным занавесом. Но воду в нём не удержать. Думузи исчерпан.

Она повернулась. Лицо было непроницаемо, как полированный нефрит.

- Престол не может пустовать. Нужна рука, что держит скипетр. Пусть даже рука, двигаемая нашими нитями. Нити Думузи оборвались. Нам нужен новый супруг богини.

- А… А наследник Лугальбанды? - Лилиту понизила голос, косясь на дверь. - Юноша подрастает. Нинсун учит его. Говорят, он…

- Говорят, он унаследовал ярость отца, - перебила Инанна. Интонация стала вкрадчивее. - Но ярость нам не нужна. Нам нужен порядок. Пока Гильгамеш дышит, любой, кого мы подведём к алтарю, будет казаться народу самозванцем. Харизма, увы, не покупается серебром.

Лилиту молчала.

- Думузи уйдёт в Кур по-настоящему. Мы устроим ему великие похороны. Народ будет рыдать. И когда слёзы высохнут, мы предложим им новое лицо. Новую надежду.

- Вы хотите…

- Я хочу, чтобы путь к трону был чист, - Инанна подошла к столу, взяла нефритовую печать. - Гильгамеш - камень, лежащий поперёк дороги. Пока он на своём месте, повозка не тронется. Но камни не убирают криком. Их обходят. Или размывают водой. Сначала мы уберём препятствие. Потом подумаем о новом царе.

Сцена 12. Ниншу.

Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

Прохладный ветерок, стелющийся по земле, прошуршал в зарослях тамариска и пробежал между пастухом и Охотником. Не найдя ничего интересного, он отправился шептаться с тростником у реки.

Охотник снова взялся чистить топор. Энкиду повернулся к Шугеш, в который раз осматривая её рану.

Повисло тягостное молчание.

Вдруг Шугеш дёрнула ухом и приподняла голову. Тихонько заскулила от волнения и пошевелила хвостом.

Энкиду поднялся на колени, насторожив слух. Он повертел головой, пытаясь разглядеть в переплетении ночных теней источник постороннего звука.

В темноте вспыхнули два янтарных огня - глаза, устремлённые на костёр и людей.

Охотник переложил топор в правую руку и плавно приподнялся в боевую стойку.

Энкиду тоже вскочил на ноги - легко и без страха, словно не он пару часов назад лежал без сознания.

- Ниншу пришла! Идёт с наветренной стороны. Охотник, это свои!

Из темноты за пределами круга света вышла тень.

Шагов не было слышно - только мягкий, приглушенный травой шорох под тяжёлыми лапами. Львица.

Она была велика. Даже в старости её фигура напоминала мощное каменное изваяние. Шерсть, когда-то золотисто песчаная, поседела на морде и на загривке, словно припорошенная инеем.

На левом боку - три старых, белёсых шрама: память о встрече с когтями гиен.

Шугеш нетерпеливо повизгивала и пыталась встать, но была ещё слишком слаба.

Ниншу остановилась на границе света. Её тёплые глаза - янтарные, с зелёным отблеском - медленно осмотрели Охотника и задержались на Энкиду.

В этом взгляде не было ни угрозы, ни страха - только узнавание и тихая, неизбывная усталость.

Энкиду сделал шаг навстречу и опустился на колени. Обнял её за голову и уткнулся лбом в тёплую, пахнущую сухим ветром шерсть.

- Ниншу…

Львица медленно моргнула. Издала низкий, вибрирующий звук - мягкое урчание, похожее на далёкий гром.

Коснулась носом его плеча, потом провела шершавым языком по трём царапинам на правой щеке - тем самым, что остались с детства. Знак усыновления.

Она обошла костёр - медленно, чуть припадая на переднюю лапу. Обнюхала рану Шугеш. Потом подошла вплотную к Охотнику. Тот не двинулся. Только правый, светло янтарный глаз слегка прищурился, а левый, тёмный, остался открытым.

Львица постояла секунду, втягивая запах незнакомца. Не учуяв угрозы, спокойно отвернулась и легла рядом с Энкиду.

Охотник медленно убрал руку с топора.

- Она спасла меня от гиен. Семь лет оберегала как настоящая мать. Без неё я лежал бы костьми в степи.

- Боги были милостивы к тебе, - заметил Охотник.

- Богом для меня был Уршу - вожак прайда. Без его согласия прайд меня бы не принял, - Энкиду погладил львицу по седому загривку. - Уршу заменил мне отца. У него я многому научился.

Охотник кивнул, подбрасывая ветку в костёр.

- Приветствую тебя, Ниншу, - сказал он негромко. - Ты вырастила хорошего сына. Достойная мать.

Львица приоткрыла янтарный глаз, блеснув им в темноте, и снова закрыла - приняв похвалу как должное.

Энкиду коснулся трёх длинных царапин на своей правой щеке.

- Она несла меня зубами. За загривок. Я помню, как она дышала. Я очень боялся. Она мурлыкала, чтобы я не плакал.

Он попытался воспроизвести звук - низкое, вибрирующее урчание. Получилось неуклюже.

Ниншу фыркнула и легла чуть ближе, прикрыв глаза.