Тимур Кошкаров – Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумерского эпоса. Часть 1. Стены Урука. (страница 8)

Сцена 9. Воспитание царя.

Урук. Храм Нинсун. Восемь лет назад.

«…и Лугальбанда обернулся к воинам и сказал: не ждите, пока враги заполнят ущелье. Идите навстречу, пока дорога узка, - там один стоит десяти».

Гильгамеш отложил табличку и поднял глаза на мать. Левый - карий, человеческий - смотрел как обычно. Правый - янтарный, с вертикальным зрачком - щурился от сосредоточенности.

- Это из похода в горы Забали, - подтвердила Нинсун.

Она сидела у стены на низком каменном сиденье, подложив под спину циновку из тростника. Свет из верхнего проёма падал косо, освещая табличку в руках сына и оставляя её лицо в полутени. На ней была повседневная тёмно-синяя туника, волосы закрыты платком. Без ритуальных украшений - просто женщина, и всё же верховная жрица со стальным взглядом.

- Третий год правления Лугальбанды. Ему было двадцать шесть.

Гильгамеш помолчал. Ему было семнадцать. Борода ещё не обрела чёткую прямоугольную форму - только густая щетина на скулах и подбородке, с которой он не знал, что делать: то сбривал медным лезвием, то оставлял расти, пока она не начинала чесаться. Тело уже вытянулось до полного роста, а плечи всё ещё наливались силой, как тесто на закваске.

- Здесь ошибка, - вдруг сказал юноша.

- Где?

- «Один стоит десяти». В ранней версии этой таблички было написано «один стоит двадцати». Здесь - «один стоит десяти».

Он посмотрел на мать. В его взгляде не было вызова - только констатация факта.

- Поздняя копия, - ответила Нинсун. - Создана лет через двадцать после оригинала. Писец - или тот, кто ему диктовал, - счёл, что «двадцать» - это преувеличение.

- Преувеличение?

- С точки зрения человека, который никогда не оказывался в узком ущелье под натиском превосходящих сил.

Гильгамеш отложил табличку. Его длинные пальцы, мозолистые от оружия и глины, легли на колени.

- Ты хочешь сказать, что писец поправил царя?

- Я хочу сказать, что писец хотел угодить другому царю. Которому было выгодно, чтобы подвиги его предшественника выглядели скромнее.

Тишина. В храме Нинсун тишина была иной, чем в других храмах: не ритуальной, не наполненной ожиданием, а просто отсутствием лишних звуков. Никаких благовоний, никаких песнопений. Только ветерок из открытой двери и далёкий гул города, похожий на прибой, о котором рассказывали купцы.

- Они переписывают историю, - сказал Гильгамеш. Не с гневом. С пониманием.

- Они всегда переписывают историю. Нужно понимать не только то, что написано, но и то, зачем это написано.

- Кто - «они»?

Нинсун не ответила сразу. Потом сказала:

- Тот, у кого есть такая возможность. Контролирующий историю претендует на будущее…

- А историю контролирует владеющий настоящим, - закончил фразу Гильгамеш.

Нинсун улыбнулась.

Гильгамеш поднялся. Движения его были быстрыми, почти звериными. Он выпрямился, как пружина, - макушка чуть не коснулась потолочных балок. Ему вдруг стало тесно под низким сводом учебной комнаты.

Внутренний двор храма Нинсун не был похож на двор храма Инанны. Там - обожжённый кирпич, колонны, каменные скамьи, иерархия, выраженная в архитектуре. Здесь - утрамбованная глина, поросшая по краям мятой, простой навес из тростника. В центре - тренировочная площадка: врытый в землю столб из кедрового бревна, обмотанный кожаными ремнями для хватки. Рядом - груда тростниковых связок, заменявших чучела, и набор камней разного веса.

Сабум стоял посреди площадки, заложив руки за спину. Старику было под шестьдесят, но никто не знал, сколько точно. Когда-то Сабум был командиром передового отряда Лугальбанды. Потом - телохранителем. Потом - тем, кто вынес Лугальбанду на руках со стройки, когда тот сорвался с лесов. Руку ему придавила упавшая балка. Он сам отрубил её топором.

Нинсун забрала старого солдата в храм. Не из жалости, а из расчёта: человек с его опытом, способный вынести любую боль, всегда пригодится. Она не ошиблась. Сабум стал наставником Гильгамеша, когда мальчику исполнилось двенадцать. За пять лет он научил его большему, чем любой жрец.

- Опять без доспеха, - проворчал Сабум, когда Гильгамеш вышел на площадку.

- Жарко.

- Будет жарко, когда тебя проткнут копьём. Тогда уже не снимешь.

Гильгамеш не ответил. Подошёл к камням, выбрал самый тяжёлый и поднял его одной рукой. Не крякнул. Не выдохнул. Просто поднял и поставил обратно.

Сабум хмыкнул. Это был его высший знак одобрения.

- Сила без умения - что хвост без пса, - сказал он. - Сам по себе он никого не облает. Покажи ноги.

Гильгамеш переступил с ноги на ногу. Сабум покачал головой.

- Вот так и будешь стоять, когда тебе в живот воткнут копьё. Правую ногу вперёд. Колено чуть согни. Не приседай - согни. Вес на переднюю стопу. Нет, не так - ты сейчас упадёшь, если я толкну. Вот так.

Он толкнул. Гильгамеш не упал, но пошатнулся.

- Видишь? - Сабум поднял культю. - Если бы это был щит, ты бы отлетел. Ещё раз.

Нинсун вышла следом, закутавшись в лёгкую накидку. Села на краю площадки. Наблюдала.

Гильгамеш переставил ноги. Сабум толкнул его снова. Гильгамеш устоял.

- Так лучше, - сказал старик. - Теперь бей.

Гильгамеш начал бить по чучелу в бешеном темпе. Тростник трещал, солома летела клочьями.

- Стой, - скомандовал Сабум.

Гильгамеш остановился.

- Сколько ударов?

- Шестьдесят. Может, семьдесят.

- Сколько точных?

Пауза. Гильгамеш посмотрел на чучело. Удары были нанесены по всей поверхности - ни одного прицельного.

- Ты не бьёшь, - сказал Сабум. - Ты размахиваешь. Размахивать могут и ослы, когда их кусают мухи. Бьёт тот, кто знает, куда и когда. Для победы достаточно одного точного удара. Покажи такой удар.

Гильгамеш ударил. Один раз. Связка тростника переломилась пополам, верхняя часть отлетела на три локтя.

Сабум подошёл к обломкам. Посмотрел на перелом. Почесал затылок - жест выглядел комично, но Гильгамеш не улыбался.

- Уже лучше, - сказал Сабум. - Место ты выбрал правильно - вот тут, где вязка. Теперь нужно научиться выбирать момент.

- Матушка тоже так говорит. Точно такими же словами.

Сабум посмотрел на Нинсун. Она едва заметно кивнула.

- Твоя мать - мудрая женщина, - сказал Сабум. - У меня в твоём возрасте не было таких наставников. Всё приходилось постигать в бою. Тогда в мой щит одновременно попало три копья, а четвёртое - в руку, вот здесь. - Он поднял культю. - Я размахивал топором. Как ты сейчас. Если бы выждал секунду, ударил бы не по щиту, а по тому, кто его держал. Понимаешь?

- Секунда.

- Секунда - это жизнь. Твой отец это знал. В ущелье Забали он не размахивал руками. Он выбирал момент. Знаешь, что говорили потом эламиты? «Лугальбанда бил как небесный бык, которого не остановить». Но бык бьёт вслепую, а он бил как лев - прицельно и лишь когда жертва открывалась.

Сабум присел на камень под навесом.

- Я был в передовом отряде. Тридцать человек. Нас было тридцать против пятисот эламитов. Я думал: мы погибнем. А Лугальбанда стоял перед нами и говорил: «Не стойте. Идите навстречу. Навяжем им бой на наших условиях». И мы пошли. И я не погиб. Двадцать семь из тридцати - не погибли. Потому что он не размахивал мечом. Он знал, когда и как бить… Иди. Поработай ещё у столба.

Гильгамеш кивнул и направился к кедровому столбу. Обхватил перекладину руками и повис, подняв ноги над землёй. Мышцы спины и плеч напряглись, словно корни старого кедра, проросшие сквозь глину.

Сабум остался стоять под навесом, глядя в спину Гильгамешу. Потом подошёл к Нинсун. Сел рядом - тяжело, с шумным вздохом.

- Ты спрашивала, готов ли он, - сказал Сабум. - Я тебе отвечу. К бою - готов. К войне - нет. К тому, чтобы вести людей на врага, а не убивать их собственной силой, - нет. Ему ещё нужно… - он помолчал, подбирая слово. - …уметь останавливаться. Раз - и остановился. Лугальбанда умел. Не я его научил. Сам дошёл. Или не сам. Я не знаю, откуда.

Сабум поднялся. Хрустнул суставами - коленями, спиной, плечами.