Тимур Кошкаров – Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумерского эпоса. Часть 1. Стены Урука. (страница 6)

- Энкиду. Так Шамхат зовёт. И Урнам.

- Родители?

- Нет, Урнам – пастух, мой наставник. А Шамхат… она хорошая. Я люблю ее.

- У родителей времени не было дать тебе имя?

- Родителей не помню. Меня львица воспитала.

- Львица? - незнакомец хмыкнул. - Моя матушка тоже бывала не в духе, но имя мне всё-таки дала.

- Я вырос в прайде. Родителей убили гиены.

- Львенок, значит… - он задумался. - Знак судьбы.

- Какой знак?

- Так. О своём.

Костёр угасал. Незнакомец подкинул сухих веток.

- Сейчас воды принесу.

Он ушёл к реке. Вернувшись, напоил Энкиду, затем осторожно повернул морду Шугеш к себе. Она лизнула его руку - слабо и доверчиво.

- Жива. Пей, девочка.

Он поставил миску, приподнял собаку, чтобы та дотянулась. Шугеш жадно лакала воду.

- Вот так. Кровь потеряла - восполнять надо. Будет жить твоя помощница. Смотри, пьет.

Энкиду смотрел молча.

- Почему ты помогаешь? - спросил он наконец. - Другой бы добил нас и угнал отару.

- Я похож на убийцу?

- Да, - честно сказал Энкиду. - Это ты убил разбойников?

- Ты их так напугал, что мне ничего делать не пришлось. Убивать начал ты. Я лишь закончил.

- Я твой должник. Ты спас меня. И её. Как тебя зовут?

Незнакомец уложил Шугеш на траву, отпил воды.

- Мое имя тебе ни к чему. Называй меня Охотник.

- Зачем идёшь в Урук?

- Много вопросов задаёшь, пастух. Иду наниматься на службу. Если повезёт - в царскую стражу.

Энкиду нахмурился.

- Царь Гильгамеш… он плохой. Он причиняет боль. Я… не прощу.

Охотник поперхнулся, закашлялся.

- И ты туда же… - он вытер рот. - Царь тебе чем насолил? Овцу украл?

- Он сделал зло. Её семье. Шамхат. Я расскажу, если встретимся ещё.

Охотник поднялся, прошёлся по поляне. В движениях - напряжение, которое он пытался скрыть. Вернулся. Сел ближе к огню. Смотрел на Энкиду уже иначе - внимательнее, серьёзнее.

- Ты царя видел?

- Нет.

Охотник подкинул хворост.

- Ладно. Нельзя вас тут оставлять. Даже с этой полуживой зверюгой. Побуду до утра. Дождёмся твоего наставника - а там видно будет. Сейчас тебя любой шакал загрызёт.

- Как отплачу… не знаю.

- Не думай об этом. Лучше расскажи мне, честно, как своему спасителю: что тут произошло? С самого начала.

Сцена 7. Думузи в Уруке.

Урук. Храм Инанны. Восемь лет назад.

Вода стекала по его телу серыми струйками - грязь, пот, остатки вчерашних благовоний, которые он не удосужился смыть перед тем, что заменяло ему сон. Дурман сменялся туманом, туман - тошнотой. Курить. Потом всё начиналось заново. Он не, помнил, ложился ли вообще.

- Подними руку, - приказала Лилиту, та самая, что когда-то опустила его в яму.

Думузи послушно поднял руку. Жрица провела по телу тряпкой, смоченной в чём-то кислом. Он не чувствовал прикосновения - кожа давно стала чужой, как одежда, только её не снять.

- Сегодня народное собрание, - продолжала Лилиту, не останавливаясь. - Будут просить снизить налог для ирригаторов. Откажи. Богиня так решила.

Думузи кивнул. Не спрашивал почему. Почему - слово из другой жизни. Из того времени, когда он думал, что понимает что-то о мире. Его мнение никого не интересовало - задача поставлена, выполняй. Иначе останешься без дозы.

Его натёрли маслом - дешёвым, с запахом прогорклого кунжута.

Он смотрел на стену. На стене - трещина, похожая на молнию. Он знал наизусть каждую трещину в этой комнате. Семь лет он смотрел на них.

- Смотри сюда, царь, - приказала Лилиту.

Он стоял перед зеркалом из полированной меди, стараясь не смотреть в него. Отражение было размытым, дрожащим, как поверхность воды в колодце. Жрицы суетились вокруг, натягивая на его дряблое тело царский каунакес. Шерстяная юбка с золотой бахромой висела на нём мешком. Когда-то она плотно облагала подтянутое тело. Теперь талия расплылась, а плечи ссутулились под невидимой тяжестью.

На шее, поверх туники, жрица поправила ожерелье из сердолика и лазурита - подарок Инанны в день Священного брака. Семь рядов, семь врат подземного мира. Думузи никогда его не снимал. Оно было единственным, что связывало его с тем, кем он мог бы стать.

Полированная медь отражала лицо: обрюзгшее, с мешками под глазами, с землистой кожей. Расширенные зрачки - пустые, как у мёртвой рыбы. Думузи было двадцать восемь. Отражению - за сорок.

- Подбородок выше, - сказала Лилиту. - Народ должен видеть лицо царя.

Дверь отворилась. Вошла Инанна.

Она была одета в повседневную тунику цвета небесной лазури, открывающую плечи, но скрывающую руки. Семь рядов лазурита на шее холодно блестели в полумраке.

Инанна окинула царя взглядом с головы до ног.

- Готов? - спросила она Лилиту, продолжая разглядывать Думузи.

- Готов, госпожа.

Верховная жрица подошла ближе, поправила складку на его накидке. По спине Думузи пробежал озноб. Не от страха - по привычке.

◆ ◆ ◆

Площадь перед храмом Инанны была залита солнцем. Думузи щурился от непривычного света. Свет бил в глаза, проникал сквозь кожу, через кости - в тот уголок мозга, который ещё помнил, что такое день.

Народ стоял полукругом.

Старейшины родов - в переднем ряду.

Жрецы мелких храмов - во втором.

Писцы с табличками - по бокам.

Простые горожане - сзади, за деревянными заграждениями, как скот.