Тимур Кошкаров – Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумерского эпоса. Часть 1. Стены Урука. (страница 5)

Он не помнил, как все началось. Тело помнило - оно двигалось, делало то, что должно. Но Думузи был отделен от него, как наблюдатель, смотрящий на себя со стороны. Барабаны отбивали ритм. Жрицы пели - он слышал их голоса, но не разбирал слов. Луноподобное лицо склонялась к нему, поднималась, снова склонялась. Где-то в глубине сознания пульсировала мысль:

Не женщина. Богиня. Не женщина. Богиня.

Потом всё кончилось.

Думузи лежал на алтаре, его тело дрожало мелкой дрожью, как после болезни. Инанна стояла рядом - в длинной тунике из красной шерсти, с диадемой на голове. Её лицо было обычным - красивым и надменным. В нём не было ничего божественного.

- Он достоин, - сказала она присутствующим в зале. - Богиня приняла его семя.

Жрицы запели гимн. Думузи попытался подняться, но руки и ноги не слушались. Он смотрел в потолок и ждал, когда этот кошмар закончится.

Но кошмар только начинался.

◆ ◆ ◆

Яма была вырыта во внутреннем дворе храма, за тростниковым занавесом. Глубиной по плечи, шириной в два локтя. Дно из сырой глины - он почувствовал её ступнями, когда жрицы опустили его вниз.

- Это нисхождение, - объяснила одна из них, та, что звалась Лилиту. - Ты должен пробыть здесь три дня, как богиня пребывала в подземном мире. Три дня - без еды, без воды, без света. Когда выйдешь, родишься заново. Как царь. Как супруг богини.

- Три дня? - голос Думузи был хриплым, он едва узнавал его.

- Три дня.

Земля засыпала его сначала по пояс, потом выше, до ключиц. Он мог двигать головой, но не руками и не ногами. Глина была тяжелой, давящей. С каждой минутой она становилась все тверже, словно он сам застывал в ней.

- Светильник, - прошептал он. - Хотя бы...

- В подземном мире нет света, - ответила Лилиту. - Богиня прошла этот путь в темноте. И ты пройдешь.

Завеса из тростника опустилась. Свет погас.

Думузи закрыл глаза - и тут же открыл их снова, потому что разницы между закрытыми и открытыми глазами не было. Тьма была не вокруг, а внутри, как будто зрение переместилось из головы в грудь, и теперь он видел не глазами, а чем-то другим - тем, что ощущало глину, давление, холод.

Первый час он молился. Второй - проклинал. На третий он понял, что не помнит своего имени. Нет, имя он помнил. Думузи. Но это имя не имело отношения к нему, к тому, кто был в яме. Думузи - это кто-то другой, тот, кто стоял в храме и пил из чаши. А здесь стоит безымянный, без лица, без тела.

Он пытался кричать, но из пересохшего горла вырывался лишь хрип.

Время потеряло смысл. Он не знал, спит он или бодрствует, жив он или мёртв. Глина давила на грудь, и каждый вдох давался с трудом. Иногда ему казалось, что кто-то стоит над ямой и смотрит на него - он чувствовал этот взгляд, но не мог повернуть голову.

На вторую ночь - он думал, что это ночь, но не был уверен - у него начался бред. Ему привиделся мальчик с разноцветными глазами - один карий, другой янтарный. Мальчик стоял над ямой и смотрел на него сверху вниз. Его губы шевелились, но слов было не слышно. Потом мальчик поднял руку. В руке был топор.

Думузи закричал. На этот раз крик получился - хриплый, рваный, но громкий. Он слышал эхо, отражающееся от стен храма.

Никто не пришёл.

На третий день его выкопали.

Он этого не помнил. Жрицы рассказывали, что он никого не узнавал, бился, как животное, и его пришлось связать. Он помнил только свет: после трех дней тьмы светильник, который принесла Лилиту, показался ему солнцем. Он зажмурился, и из глаз потекли слезы. Он плакал, не переставая, пока не потерял сознание.

Думузи очнулся в комнате, которую раньше не видел. Небольшая, с циновками на полу и единственным окном, закрытым деревянными ставнями. На столе - кувшин с водой, лепёшка, курительная трубка с длинным мундштуком из обожжённой глины.

Он пил воду так жадно, что чуть не подавился. Ел лепёшку, не чувствуя вкуса. Потом взял трубку. Она уже была чем-то набита. От неё шёл сладковатый запах.

Он не знал, что там - ему было всё равно. Затянулся - комната поплыла. Стена боли, выросшая за три дня, треснула, и сквозь трещину хлынуло что-то тёплое, пустое, безмятежное.

Когда Инанна вошла, Думузи сидел на циновке с трубкой в руках и смотрел в стену. Взгляд был расфокусирован, зрачки расширены. Он даже не моргнул, когда она подошла.

- Как ты себя чувствуешь, супруг мой? - спросила она.

Думузи поднял на неё взгляд. Медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

- Я умер, - сказал он. - Разве нет?

- Ты родился заново, - поправила она. - Ты - царь Урука. Муж богини Инанны. Об этом объявят сегодня на площади перед народом.

- Царь, - повторил он. Слово было безвкусным. Как лепёшка. Как вода. Как воздух.

Инанна наклонилась и взяла его за руку - левую, на которой жрец-татуировщик изобразил переплетенные колосья ячменя. Краска была смешана с измельченной гармалой и опийным соком. Она знала об этом, поскольку сама заказала этот состав. Снадобье будет ежедневно впитываться через лимфу - маленькая, незаметная доза, которая сделает его спокойным, послушным и зависимым.

- Ты будешь носить это как знак союза с богиней, - сказала она, проводя пальцем по свежим линиям. - Каждый раз, когда тебе будет тяжело, касайся этого места. И богиня придёт тебе на помощь.

Думузи посмотрел на свою руку. Три колоса, переплетенные, как цепи.

- Спасибо, госпожа, - сказал он.

Сцена 6. Энкиду очнулся.

Пастушья стоянка в окрестностях Урука.

- Приятель… ты жив? Слышишь меня? - голос был низким, спокойным. Не голос бандита - голоса Энкиду запоминал, как запахи.

Сознание всплывало медленно, будто со дна глубокого колодца. Сначала - запах: дым, трава, кровь. Потом - этот голос. И шерсть у правого бока, тёплая, дрожащая. Жива. Дышит.

А я? Голова гудит, как растревоженный улей. Значит - жив.

Он попытался подняться.

- Лежи. Не дёргайся.

Кто-то распахнул на нём тунику. Холодный воздух реки лизнул кожу. Энкиду попытался открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно залеплены глиной.

Сильные пальцы ощупали рёбра, надавили на живот. Шугеш тихо заскулила - где то рядом, почти касаясь его спиной.

- Сотрясение. Рёбра целы. Ран нет. Повезло тебе, пастух.

Кто-то его приподнял и прислонил к стволу дерева. Пелена перед глазами медленно рассеивалась. На фоне луны стоял силуэт - высокий, широкоплечий.

- Посиди. Я твоих «друзей» к реке оттащу. На запах крови гиены сбегутся. А у тебя тут овцы.

Силуэт ушёл.

Зрение прояснилось: луна, костёр, тростник, тёмная вода. Человек тащил по земле тяжёлое тело. Вернулся. Присел напротив.

На плечах - львиная шкура. Капюшон откинут. Тяжёлая челюсть, прямой нос, тонкий шрам на левой скуле.

И глаза.

Левый - тёмный, почти чёрный. Правый - светло янтарный, с вертикальным зрачком, как у льва. Сейчас он расширился, всматриваясь в лицо Энкиду.

- Ты… кто? - голос Энкиду хрипел от пыли.

Незнакомец усмехнулся уголком рта.

- Воин. Иду в Урук. А тут - веселье. Сам кто? И что этим недоумкам от тебя понадобилось?

- Овцу хотели забрать.

- Одну? - незнакомец покачал головой. - И ты решил умереть за овцу?

- Урнам бы расстроился.

- А-а. Тогда понятно. - Он кивнул на собаку. - Это твоя?

- Шугеш, - Энкиду потянулся к ней, но голова закружилась, и он упал на бок.

Незнакомец снова усадил его, аккуратно и уверенно.

- Жива твоя Шугеш. О себе подумай. Как тебя зовут?