Тимур Кошкаров – Жизнь царя Гильгамеша. Художественная реконструкция шумерского эпоса. Часть 1. Стены Урука. (страница 4)

- И враги! - голос его был грубым, как наждак. - Агга в Кише ждёт не дождётся, когда Урук ослабнет. Без царя - без армии. Без армии - Киш ударит. И не только Киш. Элам. Мари. Все, кому не терпится поживиться нашим зерном. Ребёнок на троне - это не царь. Это приглашение.

- Энбилулу выражает мысль резко, но верно, - поддержала Инанна. - Урук без царя - лёгкая добыча. Враги не будут ждать, пока Гильгамеш вырастет.

Она обернулась к старейшине рыбаков, который всё ещё стоял.

- Ишме-Даган, - сказала она мягко, - ты боишься за мальчика?

Рыбак моргнул. Вопрос был неожиданным.

- Я боюсь за Урук, - ответил он.

- Хорошо. Тогда ответь ещё на один вопрос. Скоропостижная смерть Лугальбанды - это воля богов?

- Я... - Ишме-Даган замялся. Отвечать «нет» означало отрицать божественное провидение. Отвечать «да» означало признать, что боги забрали царя не просто так.

- Скоропостижная смерть Лугальбанды произошла по воле богов, - повторила Инанна, не дождавшись его ответа. - Мы все в этом согласны. Значит, избрание нового мужа для Инанны - тоже их знак. Боги забрали одного царя и предлагают другого. Пренебречь этим знамением - святотатство.

Слово «святотатство» повисло в воздухе, как дым. Инанна перевернула аргумент Ишме-Дагана: не выбор нового царя - святотатство, а отказ от выбора. Не она противится воле богов, а те, кто цепляется за мальчика.

Ишме-Даган стоял молча. Он понимал, что проиграл, - но понимал и другое: уступи он сейчас - род потеряет лицо. Рыбаки Урука не любят слабых старейшин.

- Я не противлюсь воле богов, - сказал он медленно выбирая слова. - Я спрашиваю: как это будет оформлено? Чтобы наследник не был унижен. Чтобы закон был соблюдён. Чтобы...

- Это и есть решение, - перебила Инанна. - Принять мужа, избранного Инанной, регентом на троне Урука. Не царём - регентом. И вернуться к кандидатуре Гильгамеша, когда он достигнет зрелости. Его права не нарушаются. Его место не отдаётся. Мы просто... защищаем стену, пока кирпич не готов.

Она посмотрела на Ибни-Шамаша. Старый жрец храма Нинсун продолжал смотреть на стену, но его пальцы, лежавшие на коленях, отбивали нервную дробь.

- Ибни-Шамаш, - позвала Инанна. - Храм Нинсун молчит. Это знак согласия?

Старик медленно повернул голову. Его глаза - мутные от возраста, но проницательные - встретились с глазами Инанны.

- Храм Нинсун не получил указаний от верховной жрицы, - медленно произнёс он. - Без указаний я могу лишь молчать.

- Нинсун не пришла, - констатировала Инанна. - Это её право. Но совет должен принять решение. Присутствуют все старейшины и все главные храмы, кроме Нинсун. Кворум налицо.

Она поднялась. Сделала это плавно, будто её тело не знало тяжести. Туника цвета небесной лазури скользнула по каменному креслу, а длинные рукава скрыли татуировку на правой руке.

- Я ставлю вопрос на голосование, - сказала она. - Принять мужа, избранного Инанной, регентом на троне Урука, с обязательством вернуться к кандидатуре Гильгамеша по достижении им зрелости. Кто - за?

Руки поднялись сразу. Адда-Шамаш. Ур-Лугаль. Энбилулу. Таммуз. Пятеро остальных старейшин - по очереди, с небольшой задержкой, но подняли. Ишме-Даган стоял с опущенными руками.

Инанна ждала. Не торопила. Позволяла всем увидеть: один человек не определился.

- Ишме-Даган, - сказала она тихо, - ты один против. Подумай: ты идёшь против воли богов, против совета старейшин, против безопасности Урука. Ради чего?

- Ради наследника, - сказал он наконец. - Ради того, чтобы Урук не стал городом, где слово жрецов важнее закона.

- Решение принято, - сказала жрица. - Через семь дней - Священный брак. Инанна изберёт себе мужа. Жрецы подготовят обряд. Старейшины - оповестите народ.

Инанна снова повернулась к Ибни-Шамашу.

- Передай Нинсун, - сказала она, - что я уважаю её молчание. И что она всегда вхожа в храм Инанны. Как гостья.

Слово «гостья» прозвучало тяжело. Не «как сестра», не «как равная» - «гостья». Гостья не имеет голоса. Гостья не участвует. Гостья присутствует.

Ибни-Шамаш кивнул. Встал. Вышел со двора, опираясь на посох. Его шаги затихли за тростниковой оградой.

Инанна осталась одна. Жрецы и старейшины разошлись, переговариваясь вполголоса. Она слышала обрывки фраз: «...нужно приготовить...», «...сколько жертвенных животных...», «...Ишме-Даган дурак, но честный...». Слова, слова. Ей не нужны были слова. Ей нужен был результат.

Результат есть.

Лилиту подошла бесшумно, как тень.

- Думузи готов? - спросила Инанна, не оборачиваясь.

- Готов, госпожа. Он не ел сутки, как ты приказала. Молитвы выучил. Но он... - Лилиту замялась. - Он боится.

- Боится - хорошо. Такой царь нам и нужен.

Сцена 5. Священный брак.

Урук. Храм Инанны. Пятнадцать лет назад.

Во внутреннем зале храма Инанны было прохладно, как в подземелье. Толстые стены из сырцового кирпича не пропускали дневную жару. Светильники чадили кедровой смолой, и дым стелился по полу, словно туман над рекой.

Здесь не было случайных людей. Только жрицы храма, несколько писцов и двое стражников. Почетные гости из городской элиты, старейшины крупных родов, верховные жрецы и жрицы храмов заняли места в тени боковых нефов.

В освещенной середине центрального нефа, на помосте из сложенных кирпичей, стоял алтарь, обтянутый белой льняной тканью. Перед алтарем - высокая стойка с чашей, в которой дымился ароматный напиток.

В конце центрального нефа стояло высокое кресло-ложе, на котором полулежала верховная жрица - живое воплощение Инанны. Из одежды на ней была только леопардовая накидка, которая сейчас служила скорее подстилкой. Из украшений - только головной венец с рогами и финиковыми ветвями, а также ожерелье из семи рядов лазурита и сердолика.

Думузи стоял в преддверии зала и не чувствовал ног. Ему шел двадцать второй год. Три дня назад он узнал, что Инанна выбрала его себе в мужья. Вчера - что это честь, невиданная в его роду за последние четыре поколения. Сегодня - что он должен молчать, не есть и не пить до начала обряда.

- Входи, - сказала жрица, распорядительница церемонии.

Он вошёл. Внутри пахло ладаном и нагретыми камнями - запах, к которому он привык за годы учёбы в эдуббе. Сейчас воздух был густым,

почти осязаемым: шафран, мирра, кедровая смола, а под всем этим - резкий, животный запах женского пота.

По обеим сторонам центрального нефа стояли жрицы, двадцать, может быть, тридцать, в туниках из красной шерсти, распахнутых до пояса. Их тела были натерты ароматическими маслами, и от жара такого множества тел, воздух в храме стал почти осязаемым.

Инанна полулежала на своём троне в позе богини любви: широко расставив согнутые в коленях ноги. Её лоно было обращено навстречу идущему супругу. Над телом богини трудились две младшие жрицы, умащивая её лоно и грудь кедровым маслом.

- Стой, - приказала распорядительница, когда Думузи поравнялся со стойкой. - Пей.

Думузи сделал глоток. Жидкость была горькой и обжигающей. Он почувствовал, как она стекает в желудок, разливаясь волной жара. Страх не исчез, но превратился в туман, а тело - в орудие, оторванное от воли.

Богиня.

Он повторял это про себя, как молитву.

Не женщина. Богиня.

Если он подумает «женщина», ритуал потеряет силу, и она отвернется от него. Так учили. Так говорили. Так и должно быть.

Голос жрицы за спиной, ровный, без интонаций, приказал:

- Сними одежду.

Думузи начал расстегивать каунакес. Пальцы не слушались - не от страха, а от чего-то другого, чего он не мог назвать. Он был голоден - не ел сутки. Но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него в голове: кружилась голова, как будто пол под ногами качался, хотя он стоял на твёрдых кирпичах.

Одежда упала на пол. Он стоял обнажённый перед Инанной и тридцатью жрицами, впервые ощущая, что его тело - это не он, а нечто отдельное. То, что можно отдать.

- Подойди, - раздался голос со стороны алтаря.

Думузи сделал шаг. Потом ещё один. Ноги снова стали частью тела.

- Ложись.

Его положили спиной на алтарь. Глина под тканью была прохладной. Это был единственный ориентир. Мир начал вращаться. Потолок храма поплыл, колонны превратились в стволы деревьев, а лица над юношей то становились огромными, то отдалялись, то превращались в луну.

- Богиня не примет вялого супруга, - произнесла Инанна откуда-то сверху. - Плодородие требует сил.

Две младшие жрицы принялись втирать масло в его плоть. Масло обжигало кожу, словно расплавленный воск. Это было не просто благовоние. Это был приказ телу исполнить долг, несмотря на страх и головокружение. Смесь должна была разогнать кровь, унять дрожь и обеспечить завершение ритуала.

Думузи закрыл глаза. Тепло распространялось от паха вверх по животу. Сердце забилось реже, но сильнее.

- Супруг готов, богиня, - услышал он сквозь пелену дурмана.