Тимур Бек – Возвращение в замок «Вольфенштайн» (страница 3)

– Из огня да в полымя, – прошептал он, прижимаясь спиной к мокрому камню.

Дождь мгновенно вымочил его одежду, делая скалу скользкой, как лед. Сверху, с парапетов замка, зашарили лучи прожекторов, разрезая ночную мглу.

Ветер хлестал в лицо, смешиваясь с ледяными струями дождя, когда Бласковиц заметил свою единственную надежду – толстый, покрытый оплеткой кабель. Он тянулся от распределительного щита на внешней стене замка куда-то вниз, теряясь в ночной мгле у подножия горы, где тускло светились огни нижнего блокпоста.

– Либо это, либо прыжок в никуда, – подумал Уильям.

Он сорвал брезентовый ремень со своего MP-40. Руки действовали быстро, почти инстинктивно. Он перекинул ремень через кабель, обмотав концы вокруг кистей так крепко, что ткань врезалась в кожу. Сзади, в глубине пролома, послышались крики – немцы уже обнаружили его путь отступления.

– С богом, – выдохнул он и оттолкнулся от скалы.

Мир превратился в безумный вихрь из свиста ветра, тьмы и летящих искр. Трение было колоссальным; ремень дымился, обжигая ладони, но Бласковиц лишь крепче сжимал зубы. Пропасть под ногами казалась бездонной, а замок Вольфенштайн стремительно уменьшался, превращаясь в зловещий силуэт на фоне молний.

До земли оставалось не более тридцати метров, когда металл не выдержал. Старый кронштейн, расшатанный весом рослого десантника и порывами бури, с оглушительным звоном вылетел из стены замка. Кабель мгновенно провис, теряя натяжение.

Бласковиц почувствовал, как опора уходит из-под рук. Он летел вниз, в непроглядную черноту елового леса.

Глава 2: Проводник.

Последнее, что он помнил – холодный запах хвои и резкий удар, отозвавшийся острой болью в плече. Когда Бласковиц снова открыл глаза, декорации сменились. Вместо лапчатых елей он увидел закопченный потолок из грубо обтесанных бревен. В голове гудело, словно по ней ударили прикладом «Маузера», а тело казалось чужим и неповоротливым, как промокшая шинель.

– Полегче, американец, – раздался низкий голос где-то справа. – Ты пролетел через половину леса, прежде чем сосна решила тебя приютить.

Уильям резко дернулся, рука инстинктивно потянулась к поясу, но кобура была пуста. Рядом с кроватью на простом табурете сидел пожилой человек в поношенной охотничьей куртке. В руках он держал кружку с чем-то горячим, а на коленях у него спокойно лежал старый двуствольный карабин.

– Кто ты? – хрипло спросил Би-Джей, приподнимаясь на локтях.

– Тихо, парень, тихо… – старик примирительно поднял пустые ладони, не сводя взгляда с окровавленного ножа в руке Бласковица. – Я не из тех, кто носит черепа на фуражках.

Уильям тяжело дышал, чувствуя, как адреналин жжет вены. Он медленно опустил клинок, но не спрятал его.

– Кто ты такой? – повторил он.

– Зови меня Хоффман. Я лесник в этих проклятых горах. Был им до того, как здесь всё заполонили серые мундиры, и надеюсь остаться им после того, как вы все перестреляете друг друга.

Бласковиц прищурился. Имя Хоффман ничего ему не говорило, и это было хорошо. В отличие от того несчастного Кесслера, чьи документы сейчас жгли ему карман, этот старик выглядел как человек, знающий каждую тропу в лесу, а не каждый устав вермахта.

Бласковиц жадно припал к кружке. Крепкий травяной отвар немного прояснил сознание.

– Замок… – Уильям прервался, закашлявшись. – Они подняли весь гарнизон. Кесслер мертв. У них там лаборатории, они оживляют мертвецов, это не просто слухи. – Мы знаем, – лицо егеря посуровело. – Тотенкопф превратил эти горы в проклятое место. Но теперь слушать будут тебя. Ты – живое доказательство.

Вдалеке, со стороны Вольфенштайна, послышался приглушенный лай собак и рокот моторов. Карательные отряды начали прочесывать подножие утеса.

– Тебе нужно уходить к деревне Вульфбург, – старик поднялся и достал из-под кровати сверток. – Там тебя встретят наши. Вот, я подобрал твой автомат, когда нашел тебя в ветвях.

Бласковиц попытался встать, но комната качнулась, а в боку отозвалась резкая, колющая боль – видимо, при падении он все же сломал ребро. Он тяжело опустился обратно на край кровати, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу.

– Ты не дойдешь даже до опушки, сынок, – спокойно заметил старик, подбрасывая полено в небольшую печь. – Твое упрямство заслуживает медали, но сейчас оно твой злейший враг. Солдаты Тотенкопфа прочесывают основные дороги, а собаки ищут свежий след. Тебе нужно переждать пик облавы и дать телу хоть немного восстановиться.

Бласковиц сжал кулаки, глядя на свои разбитые костяшки, затем перевел взгляд на окно, по которому все еще барабанил холодный альпийский дождь. Он понимал, что старик прав. Выйти сейчас – значит просто подарить свою голову ближайшему патрулю.

– Ладно, – выдохнул Уильям, расслабляя плечи. – Час или два. Не больше.

– Вот и разумно, – кивнул егерь. – Спи. Я буду караулить у окна. Если в лесу хрустнет ветка не под копытом оленя, я тебя разбужу.

Бласковиц прислонился спиной к бревенчатой стене. Тяжелый, свинцовый сон навалился мгновенно, едва он закрыл глаза. Ему снились бесконечные коридоры Вольфенштайна, лица Кесслера и мертвецов в серой форме, но сквозь этот кошмар он чувствовал тепло печи и запах сушеных трав.

Прошло около трех часов, когда рука старика мягко, но настойчиво легла на плечо Уильяма. Бласковиц открыл глаза и мгновенно перекатился, уже сжимая в руке рукоять MP-40.

– Тише, – прошептал егерь. – Дождь кончился. Туман спустился в долину – это твой шанс. Но есть плохие новости: патрули СС перекрыли мост через реку.

Бласковиц прислушался к рокоту моторов за окном. Немецкая дисциплина не знала усталости: патрули уже стягивали кольцо, и мост наверняка превратился в непреступную крепость.

– Слушай внимательно, американец. Есть еще один путь, о котором немцы почти забыли. Прямо под нами проходят старые серебряные шахты. Они тянутся глубоко под руслом реки и выходят в заброшенном подвале лесопилки на окраине Вульфбурга. Там сыро, темно, и крепи могут рухнуть от любого чиха, зато ты пройдешь прямо под сапогами их патрулей. Если не боишься замкнутых пространств, это твой единственный шанс миновать кордоны живым.

– Шахты, так шахты, – произнес Уильям, затягивая ремень трофейного автомата. – В темноте я чувствую себя уютнее, чем в телеге с сеном.

Старик подвел его к массивному шкафу в углу хижины. Отодвинув его, он обнажил низкую дубовую дверь, окованную железом.

– Эти лазы старше самого замка, – прошептал егерь, вручая Бласковицу тяжелый масляный фонарь и запас спичек. – Серебро здесь вычерпали еще при Фридрихе, но туннели остались. Иди всё время по левой стене. Если услышишь гул воды прямо над головой – значит, ты под рекой. Выйдешь в подвале старой лесопилки на окраине Вульфбурга. И помни, американец: там, внизу, крепи давно гниют. Старайся не дышать слишком громко.

Бласковиц кивнул на прощание и нырнул в сырой зев подземелья. За его спиной дверь закрылась, и тяжелый шкаф со скрипом встал на место, отрезая звуки внешнего мира.

Глава 3: Холодный прием.

В шахте царила абсолютная, осязаемая тишина, нарушаемая лишь редким падением капель воды. Воздух был тяжелым, с привкусом старой пыли и окислившегося металла. Бласковиц зажег фонарь. Тусклый желтый свет выхватил из темноты подгнившие подпорки и ржавые рельсы для вагонеток, уходящие в бесконечность.

Через полчаса пути своды стали ниже, а сверху донесся глухой, вибрирующий рокот. Река. Многотонная толща ледяной воды неслась прямо над ним, отделенная лишь слоем скалы и древней кладки. В этот момент потолок жалобно застонал, и на плечо Уильяма упал кусок влажной глины.

Бласковиц шел вперед, ориентируясь на левую стену, как и советовал егерь. Однако вскоре путь преградила сплошная стена из перемешанной земли, щебня и обломков древних деревянных балок. Сверху продолжала сочиться вода, превращая завал в непроходимое месиво.

– Только этого не хватало, – проворчал Уильям, поднимая фонарь выше.

Он огляделся и заметил узкий лаз справа, уходящий резко вверх. Это был один из технических горизонтов, пробитых позже основных штолен. Би-Джею пришлось буквально втискиваться в проем, обдирая плечи о холодный гранит. Проползя несколько метров, он вывалился в небольшую сухую каверну, которая явно не использовалась десятилетиями.

Свет фонаря выхватил из темноты аккуратные штабеля деревянных ящиков, обитых потемневшей от времени медью. На крышках еще можно было разобрать клеймо с имперским орлом и даты: 1914–1916. Это был заброшенный склад снабжения еще времен Кайзера, спрятанный глубоко под землей и забытый после окончания Первой мировой.

Бласковиц подошел к ближайшему ящику и сорвал крышку ножом. Внутри, в промасленной бумаге, лежали длинные, хищные силуэты винтовок Mauser Gewehr 98 и тяжелые, обтянутые кожей подсумки. В соседнем ящике обнаружились массивные ручные гранаты – «кукурузины» образца 1915 года. Несмотря на возраст, благодаря сухости воздуха и качественной смазке, оружие выглядело так, будто его положили сюда вчера.

– Старая школа, – Би-Джей проверил затвор одной из винтовок. Металл отозвался четким, сухим щелчком.

Он бросил взгляд на свой MP-40, висевший на плече, и раздосадованно сплюнул. Немецкий автомат, который так выручил его в погребе, теперь был бесполезен. Мелкая каменная крошка и известковая пыль от взрыва забили ствольную коробку, а во время рывка через завал затвор намертво заклинило. В условиях, когда каждая секунда в бою могла стать последней, полагаться на оружие, которое может подвести в любой момент, было самоубийством.