Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 62)
Как Картофельный Боб сегодня поднимал с земли умерщвлённые клубни — так и ветер, не дыша, принял ладонями этот горестный беззвучный крик и унёс его с собой… в гулкие раковины гор, которые и не увидеть отсюда…
Весь мир сделался вдруг единым целым — и близкое, и далёкое, и большое, и малое, и страшно важное, и то, что не стоило раньше мимолётного его внимания — всё это сплотилось вдруг, сблизилось и окаменело… на целую минуту, пока мир молчал и думал над произошедшим…, а потом части мира снова пришли в движение, снова поползли друг от друга прочь, и мир опять распался на фрагменты, понятные далеко не каждому, но каждый из этих фрагментов был или велик… или важен…
И тогда страшно и протяжно закричала чёрная птица за лесом. И ударила крылом, распарывая тишину…
И Картофельный Боб закричал вместе с ней… и громче неё… и кричал дольше, чем кричала она…
Глава 17. Оба Боба
Он медленно и постепенно прорастал сквозь грунт обочины. Камешки и твёрдые песчинки, невесть откуда взявшиеся в почве на этих широтах, обдирали ему щёки. Чуть выше земля была прикатана до прочной корки, как лед на озере. Было очень трудно… трудно и даже больно — прорастать сквозь неё…
Наконец, ему удалось…
Серый, как едва-едва разбавленная темнота, свет — вдруг забрезжил где-то впереди.
Он упёрся лбом в эту твёрдую корку, уже дробящуюся от постоянного нажима многих других, что пытались прорости до него, и надавил — очень сильно, до ломоты в дёснах. Корка подалась, пошла сквозными трещинами, такими глубокими и чёрными, что ему показалось на миг — это у него лопаются глаза от напряжения. Трещины секли корку налево и направо, рвали её на фрагменты, на мозаичной величины обломки…
Он давил и давил на неё снизу, и корка приподнялась над его макушкой, и раздалась в стороны с еле слышным погребальным выдохом — раскрывшись, как цветок… отваливаясь целыми пластами от глубоко процарапанных щёк…
И свет окреп, не брезжил больше — дёргался, дребезжал…
Он выдохнул облако колючей земляной трухи и перевернулся набок. Небо едва заметно бледнело над ним — тусклое, как разбавленное грязной водой молоко. Тихо, как в обмороке, стояла рядом трава — волнами колышась от ветра, но совершенно при этом не шелестя…
Он сам трясся, как эта трава — грудь ходила ходуном, зубы стучали. Он ощутил озноб, вмёрзший очень глубоко, в самые кости. Как же холодно ему было под землей… Стылые дожди просачивались туда — в глиняный термос… Хранимые им осколки древнего льда блестели под крепко зажмуренными веками — как разбитые звёзды. Вот что будет, если кому-то придёт в голову разбередить землю лопатой и бросить в неё бобовое зерно.
Он очнулся… Нет, не так… Все события, что раньше казались ему хаотично спутанным клубком, не имеющим ни конца, ни начала — вдруг расплелись… выстроились в неразрывную цепь.
Он шевельнулся, и от этого робкого движения в голову его ворвалась боль…
От боли он пришёл в себя.
Он пришёл в себя и липкий бред сняло, как рукой.
Какое, к черту, бобовое зерно, прорастающее сквозь обочину? Откуда вообще взялось у него подобное видение?
Он просто очнулся, валяясь около самой дороги. Под левой ладонью сминалась чернота пахотной земли, под правой — выцарапывался укатанный щебень… и полоса обочинных ковылей волновалась посередине…
Вопреки подспудным опасениям, он сразу вспомнил своё имя… А вот почему потерял сознание? Ему… вроде… врезали палкой по морде… А… Точно. Он с трудом уселся и обнял раскалывающуюся голову, уравновесил её поверх надломленного коромысла плеч — словно вёдерного размера чернильницу, полную жидкой и несмываемой боли…
Чем дальше он сучил нить воспоминаний, тем более разлохмаченной и узловатой она становилась. События прошедшей ночи — безнадёжно путались в ней.
Он, вроде бы, решил что-то… очень для себя важное…. А потом… облегчённо задремал в кресле около… камина. Потом кто-то — рванул струны гитары… да так, что едва не посрывал их с колков. Да… он ведь так и оставил гитару снаружи, как что-то ненужное ему больше… И вроде бы — это вернулся хозяин хижины. Взбесился, обнаружив присутствие… постороннего…
Он хотел было пройти чуть дальше по этой своей путеводной нити, но… не смог. Нить совсем истончалась, и память сыпалась, словно сухая листва с дерева. Да… то была осень — только тронь один жёлтый лист, так сразу посыплются и другие. Почему так бывает? Бобби-Синкопа удивился — и этому вопросу… и тому, что никак не может найти на него ответ… Голова была совсем чужая, и думал он сейчас — будто бы чужими мыслями. Почему листья — облетают так одинаково? Разные деревья и сучья разные… так далеко-далёко разнесены концы тонких веточек… даже ножки, которыми листья крепятся к дереву — и те разные у каждого, а вот поди ж ты… Как бы аккуратно, не дыша, проводя самым краешком ногтя, не отделил бы ты один-единственный лист — и тотчас с противоположной ветки спланирует другой, потом ещё… ещё… нескончаемый сухой листопад, оцарапывающий щёки…
Он закрыл глаза, так всё закружилось вокруг…
Вспомнились босые ноги хозяина хижины… голые на мокром крыльце… пальцы поджаты, словно он — птица, с размаху приземлившаяся на ветку. Вспомнилось — тыльный конец палки, описывающий в полумраке светлеющую дугу…
Крепко же этот босоногий его приложил. Бобби-Синкопа разъял пальцами безобразно отросшую щетину и нащупал желвак на скуле, здоровенный и тугой, как не до конца высиженное яйцо.
Как только мозги не вышиб?
Он погладил желвак, словно баюкая младенца. Ну… что тут ещё скажешь? Наверное, этот фермер имел полное право защищать своё логово… Неприкосновенность жилища — чуть ли не самое древнее из того, что ещё помнят люди. Пусть оно и выглядит скорее звериной норой, чем домом…
Ладонь соскользнула, и следующее поглаживание вышло неосторожным — притихший было младенец опять завопил…
Бобби-Синкопа болезненно сморщился и оставил свою бедную голову в покое…
О чём я только думал? На что наделся? — попенял он сам себе.
Ветер резко дохнул на него из онемевшего ковыля — будто влетел в одно ухо… в то, что не было размозжено фермерским дрыном до состояния вареника.
…Ты знал, о чём…
…Ты пожелал покоя и поверил в чудо…
…Как и было задумано…
Вот как? — удивился Бобби-Синкопа.
…Вошёл в первый попавшийся пустующий дом и остался в нём навек…
А, точно! — вспомнил Бобби-Синкопа. — Гвозди… и лопата для снега…
…Укоренился там, где пожелал — будто одно из бобовых зёрен проросло наконец-то в подходящей только этому бобу земле…
Той, что не требует постоянно новых и новых мелодий. Точно таких же, как прежде, только лучше… — согласился Бобби-Синкопа.
…Но разве так бывает на самом деле? Разве вам можно заходить в чужой дом, пусть он даже и выглядит брошенным? Разве можно шляться по свету, где пожелаешь? Садиться в ваши огромные застеклённые повозки, чтобы ехать куда глаза глядят? На всё нужно чьё-то разрешение… или билет…
Такие правила, — пожал плечами Бобби-Синкопа, непонятно зачем начиная спорить. С самим собой?
…Какие странные правила вы для себя навыдумывали…
Бобби-Синкопа не стал ничего отвечать на это.
…Так какое дело припоздавшему хозяину до твоих мечтаний, Бобби? Какое дело ему до молчащей гитары на стене?
Он вспомнил о гитаре и перепугался насмерть — зашарил руками по ковылю вокруг. Она нашлась тотчас… лежала подле, чуть отстранившись… застёгнутая по кругу в дорогой непромокаемый чехол фирмы «Горизонт Корпорэйшн».
Бобби-Синкопа совсем-совсем не помнил, что было после удара палкой… как он оказался у обочины в том же облачении, что и сошёл с неё вчера…, но облегчённо перевёл дух при виде гитары.
Наверное — просто схватил то, что попалось под руку и бежал прочь, капая кровью на брезент… На его счастье всё, что могло понадобиться ему в пути, умещалось в карманах накидки, а значит — так и висело на единственном в доме гвозде. Даже бумажник, с которым Бобби-Синкопа уже попрощался — и тот оказался при нём.
Значит, ничего не поменялось? — спросил он. — Совсем… ничего…
Он тихонько провёл рукой по чехлу поверх грифа — словно погладил плечо отвернувшейся от него женщины через плотное осеннее пальто.
Ты — тоже так думаешь?
Отчего мы с тобой ушли, к тому и вернулись. Хотели расстаться друзьями, но оказалось — нам больше некуда идти прочь друг от друга. Так и придётся — лежать спинами и тихо сживать друг друга со света…
Ему вдруг сделалось совсем тоскливо…
Извлекли ли мы какие-то уроки из произошедшего? Вряд ли… Он вздохнул — глубоко и горько… Ох, вряд ли…
Вряд ли… — подумал он, и зашевелился — обочина была слишком жёсткой для его усталой побитой плоти.
…Да, не получилось у нас разговора по душам… — будто согласился кто-то… совсем не из-под гитарного чехла.
Он удивился этим словам — так явно прозвучали они… вовне его раскалывающейся надвое головы. Бобби-Синкопа даже оглянулся…, но вокруг, разумеется, не было ни души.
…Не вышло… — снова сказал этот кто-то другой… и в переносице у Бобби-Синкопы странно защипало.
Он подпёр гудящую голову ладонью, пытаясь хоть немного унять боль и вслушаться.
…А мне так этого хотелось… — добавил этот кто-то, долго и каменно перед этим помолчав.
— Хотелось? — вслух переспросил Бобби-Синкопа… Переспросил без всякого умысла — только чтоб услышать собственный голос, поколебать чем-то эту тишину…