Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 63)

Дрогнуло и мерно всколыхнулось вокруг — словно кто-то, бесформенный и огромный, беззвучно пожал плечами…

…Всегда хочется… чего-то нового… Чего-то красивого. Чего ещё не было… Сложных узоров на песке или изящных линий, неважно… Хочется мелодий, которые можно сыграть… Ты же — сам знаешь, как это бывает… Хочется звучать, звучать… и ты — маешься, придумываешь историю, потом выбираешь место под облаками, мочишь землю дождём…, а потом ищешь… долго-долго ищешь по свету три подходящих бобовых зерна…

— Бобовых? — вслух спрашивает Бобби-Синкопа. — Почему обязательно бобовых?

…Не обязательно, — отвечает кто-то. — Совсем необязательно. Пусть — не бобовых… Или, пусть — не три… Какая, в сущности, разница?

Бобби-Синкопа молчит, не зная, что и сказать.

…Плохо… — говорит кто-то, придвигаясь так близко, что едва не касается уха Бобби-Синкопы. — Плохо то, что результат никогда не соответствует замыслу. Сколько значительного и прекрасного не случилось и никогда уже не случится из-за этого нелепого правила. Задуманное — всегда видится грандиозным, а выходит… так, как выходит…

Бобби-Синкопа слушал ошеломленно, но этот кто-то — больше не произнёс ни слова… отстранился от его уха, развернулся и побрёл прочь, невидимый в рассветном сумраке. Только трава беззвучно расступалась, пропуская его. Он отошёл довольно далеко — спутанные стебли травы перестали слаженно содрогаться от его шагов… и, как показалось Бобби-Синкопе, вдруг оттолкнулся от земли обеими ногами, оторвался от неё, поплыл…

Почти сразу же зашелестели кроны деревьев, посыпался сверху скрученный лист, воздух тронулся с места и помёл вокруг, шелестя и кружа…

Бобби-Синкопа увидел, как размазались облака на небе, как всплеснула в высоте растопыренными перьями стая спешащих куда-то чёрных ворон, пытаясь удержаться выбранного направления…

Этот кто-то был прав — всё опять сделалось, как было…

Бобби-Синкопа снова стоял на коленях среди метущейся травы, и гитара молча лежала у его ног. С неба он выглядел маленьким и ломким: волосы его мелись, отвороты балахона трепетали, и вся трава вокруг него мелась и трепетала, точно так же, как он — делая его похожим с высоты на травяной клок, чуть более отросший и разлапистый, чем все остальные. Очень скоро он уменьшился настолько, что даже самый внимательный взгляд, нарочито отыскивающий этого бродячего чудака-музыканта среди травы и деревьев — не смог бы его отыскать. Одно зелёное и пёстрое марево колыхалось внизу. Словно сапожная щётка стояли торчком несгибаемые деревья. Летела впереди ветра сбитая с них листва. Осиновый подлесок клокотал и пенился в складках настоящего леса. Небо над ним опять запахло дождем. Ветер пуганул пузатые облака, разогнал их… и полого спустился к шоссе. Асфальт федеральной трассы номер пятьдесят четыре был светел и сер, словно застывшая неподвижная река… только по твёрдой её поверхности волнами шла световая рябь — упрямый тупоголовый бус настойчиво ломился сквозь полумрак, прожигая его фарами.

Ветер увидел это и разогнался, что есть мочи — и прыгнул вниз, к самой дороге, к асфальтовой тёрке, такой шершавой, что обдирала даже его щёки.

Гранитные крошки, облаком катящие вдоль шоссе вместе с бусом — подпрыгнули ещё выше и заплясали вокруг, отрывисто щелкая. От обочины теперь мела настоящая каменная пурга, колючая и злая. Ветер задержал дыхание и зло прищурил веки, подбираясь ближе…

Колеса буса, такие неуклюжие в состоянии покоя…, но сейчас, на этой сумасшедшей скорости — они рубили воздух, как вентиляторные лопасти. Ветер не смог бы приблизиться к ним, даже если бы захотел — каждое касание стремительной жесткой резины словно обдирало с его боков квадратный фут невидимой плоти. Он слабел и терял силы, даже просто находясь рядом с ними сколь-нибудь долго. Поэтому он поднялся повыше, напряг все силы и уровнялся с бусом в скорости, а затем лёг на него плашмя — прямо на покатую крышу. Здесь он смог отдышаться, наконец — на крыше было полным-полно выступов, за которые можно зацепиться… раковины люков и шишковатые шнорхели воздуховодов, скобки и лесенки технических трапов, цепкие усы антенн… Ветер заклубился среди них, подхваченный за брюхо, и улёгся, наконец, ничком…

Даль, неимоверный глубокий простор — проносились мимо него так быстро, что зрение не всегда успевало распознать их полузнакомые очертания.

…Они стали слишком стремительны — эти бусы, изобретённые людьми… — подумал ветер, терзаясь невнятной, но уже привычной ему тоской. — Слишком быстры и слишком неутомимы. Такие огромные колёса, и такие горячие моторы… Я уже сейчас не могу долго с ними соперничать. Меня хватает пока на резкие порывы, но так как они, целыми сутками мчаться и мчаться вперёд — я уже не могу.

Он притих, скорчившись на крыше буса, и стал думать — глядя, как меняется над ним рисунок звёзд и облаков.

Что же будет дальше?

Как будет выглядеть этот всё усложняющийся мир ещё через пару человеческих поколений?

Наверное, ещё шире и ровнее станут дороги, ещё мощнее и стремительнее станут населяющие их механические существа.

…Да куда уж ещё… — горько спросил он и вздохнул — осторожно, чтобы его ненароком не сорвало с крыши. — Я и так — уже больше не самый быстрый на земле.

…Я больше не покровитель путников. Я не могу больше надувать ничьих парусов — морские корабли теперь столь тяжелы, что не обращают на меня никакого внимания. У них герметичные крытые палубы… и ещё эти гиростабилизаторы в трюмах. Самые мои лучшие волны — только в изнеможении отлетают прочь, когда эта махина врезается в них… А Бусы… стали столь быстры, что я просто не поспеваю за ними. Ещё немного, и мне самому придётся покупать билет до нужной станции… Даже погнаться за попутным бусом и оседлать его — я скоро и этого не смогу…

…От меня почти ничего теперь не зависит, — подумал он. — Лишь только — вечно срывать неосторожные шляпы… Какая унылая участь ожидает меня…

Но — ничего нельзя было сделать…

Бус птицей перепорхнул через высоченный гребень и ухнул с него вниз — всё сильнее и сильнее разгоняясь на спуске.

Склоны холмов тесно обступили его справа и слева — поднятой пылью курились пологие вершины. Дышать стало трудно — ветер ухватился покрепче и осторожно прокашлялся в один из люков.

…Наверное… меня не станет тогда, — подумал он. — Я — просто исчезну. Сгину в лопастях ветряков… Ну, и пусть — быть вечным шляпным игруном мне всё равно не по нутру.

Мир сделался слишком мал теперь, слишком тесен. И никакого манящего «далёко-далека», как называл скрытый горизонтом мир тот косматый чудак, один из трёх, выбранных им для последней игры — уже не осталось вовсе. Даже самые чудаковатые, даже пешие путники — и те толком в него больше не верят. И никто из них уже не просит помощи попутного ветра.

Да и чем я смогу помочь, если человек потеряет бумажник?

Теперь и мне понятно — задуманное никогда не совершается так, как было задумано. Даже если я решил, что выдумал самую чудесную историю на свете, где каждый получает то, чего искренне хочет — люди всё равно поступят по-своему.

Люди всё равно всё испортят.

Он накрепко ухватился за какой-то леер и перегнулся через него… свесился с крыши, приблизив невидимое лицо к затемнённому стеклу буса.

Этот человек, второе бобовое зерно — был там, внутри… в отдельном комфортабельном купе первого класса. Сидел себе, откинувшись плешью на подголовник, и, должно быть, дремал… Только пальцы его — нервно подрагивали на подлокотнике, сжимались, изредка светлея ногтями. Отсюда его лицо выглядело перекошенным — здорово подпухла левая щека там, где залепил ему оплеуху бродячий музыкант. Должен был расплыться фингал — не очень большой, с тщедушный кулак размером…, но ветер ничего такого не разглядел — лицо человека густо мазали синие тени от огоньков сервисной панели, да и порядком отросшая щетина тоже мешала… Даже сквозь абсолютно гладкое стекло ветер чувствовал, какие шершавые у него щёки и подбородок.

Шляпа, которую принёс ему на своей голове тот растерянный огородник, лежала тут же — на столике около кресла, соседствуя с порожней кофейной чашкой и газетой, согнутой точно пополам.

Ветер вдруг содрогнулся, увидев эту шляпу…

Роберт Вокенен тоже вздрогнул, и открыл глаза… Какой-то звук разбудил его. Что-то хлопнуло за окном, но он не понял, что именно… Может, какая-то птица, взлетая с шоссе, не успела увернуться от буса. Роберту Вокенену приходилось лично видеть такое однажды — короткая чёрная вспышка, треск перьев, мгновенно сминаемых в липкий комок, и… всё…

Он моргнул, окончательно изгоняя сон из-под век.

Чего только не увидишь, если долго мотаться по дорогам… Но говорят, что раньше птицы десятками погибали на ветровом стекле. Механики этих маленьких придорожных станций наряду с ремонтом без конца занимались ещё и тем, что отмывали бусам птичью кровь со лбов. Таскались всюду со швабрами и шапками мыльной пены поверх вёдер. Потом это прошло… Может быть, птиц стало меньше, а может быть — они поняли, наконец, что пятнадцать футов над любым федеральным асфальтом принадлежат не им.

Рано или поздно, но до них дошло… — ехидно подумал Роберт Вокенен.

Рано или поздно каждый должен понять, где ему место. Иначе — так и закончишь мокрым пятном на ветровом стекле…