Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 61)

Через несколько десятков шагов присутствие внутри кого-то чужого — уже ощущалось кожей… и ещё от домика пронзительно пахло дымом, нещадно палимым деревом, сором и тряпками, которые зачем-то сжигали в печи. Изнанку трубы мазали красноватые отблески затухающего огня. Утренние сумерки делали всё вокруг каким-то мягким и расплывчатым, как буквы на отсыревшей газете… понемногу они растворили в себе и дом, и трубу, и Картофельного Боба, что подходил ближе и ближе. Этот час между истёкшей ночью и рассветом Картофельный Боб так любил когда-то… сидел на крыльце и мечтал, перебирая красивые листья. Теперь же, в предрассветных сумерках — дом выглядел хмурым, насупленным… словно и он тяготился чужаком внутри себя.

Картофельный Боб тронул босой ногой деревянную колоду, что лежала вместо нижней ступеньки, и немного постоял — пережидая боль, вдруг опять ставшую такой острой… надрываясь от тяжелой хрипоты в груди. Та всё никак не отпускала — трещала и хрустела, превращая его грудь в мусорную корзину, набитую пересушенной травой для сжигания. Тяжёлая рука боли то и дело трамбовала эту траву в корзине — сминая и уплотняя, притирая вплотную к хрупким ненадёжным рёбрам.

Картофельный Боб за несколько попыток сморгнул кровящую в глазах черноту и поднялся выше на один шаг, задевая палкой за ступеньки. Под ногами чавкнуло, доски крыльца были мокры — наверное, Злой Человек недавно пытался отмыть затоптанное Картофельным Бобом крыльцо, но от неумения только пуще развёл грязь. Картофельный Боб поскользнулся на ней, и сверзился со ступенек, наделав шуму.

Что-то стояло рядом, прислонённое к наружной стене… и, когда Картофельный Боб едва не рухнул прямо на него, оно вдруг протяжно и высоко зазвенело…

И тотчас Картофельный Боб услышал, как Злой Человек зашевелился внутри…

Там заскрипело деревянное — кресло подвинули, шаркнув ножкой о выступающую половицу. Картофельный Боб яростно сузил глаза — Злой Человек находился где-то около печи… там, где неровный щелястый пол. Потом коротко взвизгнула и сама половица, когда Злой Человек наступил на неё. Для Картофельного Боба этот скрип был столь же хорошо читаем, как комбинация прижатых струн понятна опытному гитаристу. Даже сквозь коптящую и клубящуюся черноту в глазах, даже сквозь дощатую дверь, распахнутую неправильно-широко, но всё же не настежь — Картофельный Боб не глазами, а взвывающим сердцем увидел, как Злой Человек вскакивает из кресла и отходит от печи, привлечённый этим звоном снаружи… как быстро идёт в обход стола, ориентируясь в неярком свете печного пламени, разлитого внутри дома и так же густо обволокшего стены, как яичный желток обволакивает скорлупу изнутри.

Пока Злой Человек, натыкаясь на пусть и редкую, но незнакомо расставленную мебель, пробирался к двери — половицы под ним играли гаммы, мелодии скрипа и хруста, знакомые Картофельному Бобу до мелочей. И этот Чужой здесь Человек исполнял их вовсе не так бездарно, как показалось Картофельному Бобу поначалу — хоть то и дело сбивался с шага, но наступал, в общем‑то, правильно… Картофельный Боб и сам ходил по дому от печи до двери похожим маршрутом — ему самому нравилось скрипеть этой половицей… Что-то странно знакомое было в его походке, и это что-то — совсем не вязалось с ужасом, только что произошедшим на поле…

Картофельный Боб шевельнулся на крыльце, довольно бестолково переступил босыми ногами по мокрым ступеням… и опять задел в предрассветной этой темноте за инструмент, что Злой Человек оставил снаружи. Те звонкие витые сухожилия, что уже разбудили Злого Человека — опять ожили, опять предупреждающе заголосили… будто сказали Картофельному Бобу:

— … Па-да-та-там…

Этот звук, этот струнный вопль — тоже показался Картофельному Бобу очень-очень знакомым… он словно бы слышал однажды, как кто-то издавал его в лесу, среди притихших осин… прибавляя этими шершавыми медными звуками что-то новое и хорошее к миру, уже полностью придуманному для него однажды.

Но чёрное марево, что надувалось перед глазами Картофельного Боба — толком не давало ему времени остановиться и подумать… Когда мелодия дощатого скрипа дозвучала до своей заключительной ноты… и поперёк струны ударило визгливое крещендо двух косо приколоченных половиц у самого порога — Картофельный Боб уже отвёл руку с осиновой палкой назад, далеко-далёко за плечо…

И, уже как следует размахнувшись, уже обрушивая палку сверху вниз — на то место, где вот-вот должна была возникнуть из желтоватого печного полумрака голова Злого Человека — Картофельный Боб понял вдруг, о чём так и не успел подумать: шаги человека-в-доме были совсем не то, что шаги человека-на поле… Тот был маленький и грузный, и на поле он увязал в землю по самые щиколотки, а потому и доски пола под ним должны были бы скрипеть совсем по другому — более протяжно, более одышливо… Его шаг слишком короток, и он должен был бы наступать на каждую из половиц, даже на хорошо прибитые, молчащие — а оттого в мелодии его приближения должны были возникнуть паузы, мгновения неурочной немоты… и тогда мелодии не получилось бы вовсе… А шаги человека-в-доме были широки и стремительны — он не тянулся до следующей дощатой клавиши, а просто шёл по ним, прижимая весом и освобождая… небрежно и неумело, но — правильно…

Шаги человека-на-поле и шаги-человека-в-доме — это одно и другое…

Слишком долго эта мысль рождалась в голове Картофельного Боба. Он знал, конечно, что от природы был тугодумом — и это всякий раз немного огорчало его. Но никогда ещё Картофельный Боб с таким отчаянием не жалел о неторопливости своих мыслей. Никогда ещё она, эта неторопливость — не доводила его до беды.

Ведь перед ним сейчас появится совсем не тот человек. Не тот, что топтался по его полю, калеча картофель. Вовсе не Злой Человек, который заслуживал бы удара осиновой палкой по темени. Он всего лишь проник в дом Картофельного Боба… что, конечно, само по себе тоже ужасно, но зато он не сделал ничего плохого его картофелю, и не должен был страдать из-за злодеяний, совершенных другими. Он всего лишь вошёл в чужой дом… как Картофельный Боб сам входил в Бус и занимал в нём чужое кресло…

Быть может, — подумал Картофельный Боб с запоздалым раскаянием, — этот человек, что был внутри его дома — такой же усталый путник, заплутавший по дороге… Быть может, он тоже возвращается из своего «далека-далёко»… Быть может, он тоже видел край мира и тоже ужаснулся ему… Они бы поговорили, и Картофельный Боб — быть может, поплакал бы на его плече по дядюшке Туки…

Картофельный Боб жалел всех людей на свете, и конечно — уже жалел и этого человека, так некстати подвернувшегося под руку. Он искренне желал, чтобы тот замешкался на пороге… и тогда, может быть, всё обойдется… Но дверь нетерпеливо запела на петлях, распахиваясь шире прежнего — жёлтый и красный сполохи печного света лизнули доски крыльца и босые ступни Картофельного Боба, на которых стыдливо поджались пальцы… свет обогнул их и пошёл дальше — в полутёмный двор, а сама дверь из скошенной полосы превратилась в распахнутый-правильный прямоугольник, на фоне которого отпечатался неяркий силуэт… разумеется, совсем не тот, что мог топтать картофель — силуэт долговязого, худощавого человека…

Бесформенный балахон, наспех накинутый на плечи — колыхнулся на ходу… смазал его очертания, когда тот, наклонив голову навстречу удару, перешагнул через низенький порожек…

Картофельный Боб умолял свои руки остановиться, но они были слишком заряжены действием… разящи и неотвратимы… Картофельный Боб ничего не мог поделать… Слишком поздно было уже для всего…

А долговязый человек, вышагнув за порог — успел увидеть замах Картофельного Боба… успел в ужасе округлить глаза… и это было единственное, что он успел сделать.

Палка с неожиданно будничным звуком стукнула его по левой всклокоченной бакенбарде и отбросила голову набок. Долговязый покачнулся на крыльце, нелепо меся воздух руками. Картофельный Боб запричитал — от непоправимости своего поступка и от резкой боли, саданувшей его по ладоням и моментально отдавшейся в груди… Пальцы вдруг свело резкой судорогой… и тонкий конец палки выскользнул из них — палка, словно отпущенная им на свободу, взмыла кверху и канула в растворяющую всё и вся темноту… потерянно аллея в полёте одним концом и красиво вращаясь…

И поле, огромное картофельное поле, совсем неразличимое в этой чёрно-красной темноте, но незримо придвинувшееся вплотную, и расширившееся разом до краёв мира, до самых дальних его пределов, поле заменившее собой весь мир в глазах Картофельного Боба — оно разом ахнуло, когда Картофельный Боб сделал так…

Ахнули и отшатнулись ближние кусты картофеля, волна сплошного шелеста родилась среди них и пошла… пошла… за далёкий светлеющий горизонт… И вот уже даже самые дальние кусты, растущие у межи, у пустыря, тоже начинали угрюмо и потерянно шелестеть, передавая эту волну дальше — высокой вредной траве, всё прошляпившей и ничего не понимающей, но готовно её подхватившей, да так, что тяжёлые чёрные пуговицы жуков взмыли и повисли поверх её сухих верхушек, озабоченно рокоча надкрыльями…, а волна пошла дальше — во всполошившийся осинник, в густую моховую шерсть, в мягкое подбрюшье леса… волна добралась до самых высоких его ветвей, концы которых обрывались в совсем уж невозможнейшую пустоту… и те, раскачав, бросили её ещё дальше — прямо в мокрые ладони ветра…