Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 35)
Ветер снизился и прошёлся над самым ухом — будто прошептал ему что-то вездесущими языками травы.
Однажды… — вроде бы услышал Бобби-Синкопа… — Однажды ты устанешь настолько, что зима — покажется тебе неплохим выходом.
Осень, весна, лето… они хороши, пока их ждёшь с нетерпением.
Убери преграду между собой и ими — и они останутся лишь маетной дурнотой…
Мы — знаем одного такого человека…
И — знаем теперь ещё одного…
Мы — хотим вам помочь…
Я так устал, — снова подумал Бобби-Синкопа. — Чёрт… как же я устал… До галлюцинаций… До голосов в траве.
Он остановился — дыша тяжело и редко.
Он не понимал даже — в какую сторону идти.
Кажется, уже и одного шага не сделать…
А может, — внезапно подумал он, — моя зима уже наступила? Я просто не заметил первых заморозков… вернее — заметил, но убедил себя в том, что это просто слишком холодные ночи выдались…
Так и бывает, — думал он, выбирая ботинками место, куда проще наступить.
Сначала слишком холодные ночи… Что в них такого? Ну, выпал утром иней вместо росы — открываешь один глаз, и видишь хрупкий кристаллический налёт на травинке, что подпирает щёку. Этот холодный блеск — словно разрезает зрачок… надвое. Человек испуганно моргает — и глаз источает паническую слезу. Как же холодно… Иней не понимает различий между травой и спящим в ней человеком — он просто накрывает собою всё… Человек ворочается и с трудом поднимается, оказавшись разом посреди строгого кристаллического мира — ледяной контур повторил каждую из миллиарда поверхностей… даже со сгибов брезентового балахона осыпается всё тот же толчёный лёд. Что тогда делать человеку? Стряхивать эти признаки грядущей зимы с рукавов, и гадать — взойдёт ли солнце, будет ли оно достаточно тёплым, чтобы растопить весь этот лёд… или же только осветит его, наполнит свечением иней в волосах человека, который в этот раз не проснётся…
Не останется будущего, всё вокруг замрёт в неизменном настоящем…
Почти как сейчас…
Под ботинками Бобби-Синкопы хлюпает.
Он идёт теперь по голой земле, которая слишком жирна, чтобы пропустить сквозь себя такое количество дождевой воды. Ботинки тонут в ней тяжёлыми рыжими носами. Он с трудом вытаскивает ноги, обнажая земляные язвы своих следов — делает несколько длинных надсадных шагов, прежде чем его подошвы вдруг находят надёжную опору.
Бобби-Синкопа оглядывается — он, оказывается, забрёл на чьё-то поле…
Вокруг, насколько хватало глаз, росли крепкие на вид картофельные кусты… посаженные отчего-то не прямыми рядами, как было бы привычно видеть, а беспорядочно, наобум, словно фермер был слишком нерадив или же просто пьян — свалился с сеялки, разбросав клубни по всей округе.
Поле, однако, было идеально ухожено… и Бобби-Синкопа несколько минут гадал, откуда у него взялось такое впечатление, пока не понял: земля без комков.
Как будто это поле рыхлили не механическим способом, а выбрали подходящую погоду и тщательно разминали землю руками… да и свободное пространство между кустами — не оскверняла ни одна посторонняя травинка. Бобби-Синкопа нагнулся и зачерпнул эту землю рукой — она чавкнула, нехотя отпустив пригоршню… Земля была вязкая, как подогретый пластилин… нет — как лепная глина… но, когда он стиснул её в кулаке, отжав лишнюю воду — она рассыпалась у него на ладони. Бобби-Синкопа стоял и смотрел на землю в горсти… другой рукой держа зачехлённую гитару на весу.
Под его ногами обнаружилась полоса утоптанной плотной земли — Бобби-Синкопа не сразу понял, что вышел на тропинку. Та зыбко плыла и качалась под его весом, как понтонный мостик, лежащий прямо на воде, но вполне выдерживала одного человека. Странное это было ощущение — тропинка ничем не выделялась среди прочего поля… так, что взгляд, попытавшийся проследить, куда она ведёт — тотчас заблудился среди мягких земляных наплывов. Видимо, тут действовало какое-то местное колдовство — понять, стоишь ли на тропинке или нет, можно было только по степени погружения ног в почву. Бобби-Синкопа совершенно наобум сделал один шаг и угадал правильно — тропинка покачнулась под ним и подпёрла подошву снизу. Бобби-Синкопа помедлил, соображая, что бы это могло значить… и тропинка, словно отвечая на его сомнения — проявилась среди поля ещё на пару шагов.
Ветер косо сошёл на поле сверху и кусты зашуршали, расступаясь перед ним…
Как будто кто-то опять зашептал ему на ухо: не думай о конечной цели… думай лишь о следующем шаге. Просто иди.
Почему нет? — решил тогда Бобби-Синкопа.
Из-за усталости ли, или от бреда, вызванного высокой температурой — всё это казалось ему вполне логичным продолжением сегодняшнего безумного дня.
Просто иди… Шагай себе по тропинке, которая сама появляется прямо перед тобой.
Эта простенькая мысль, однако, заставила его горло болезненно сжаться.
Гитара словно отяжелела в руке — и даже сама собой издала какой-то неразборчивый звук из-под чехла, будто Бобби-Синкопа ненароком задел её струны. Ему показалось на миг — картофельные кусты ожили… шевельнули крепкой ботвой, вытягивая плети навстречу звуку. Он озадаченно захлопал веками — прогоняя из-под них влагу, искажающую зрение…
Но, конечно — показалось… Или ветер так кстати потревожил их.
Бобби-Синкопа постоял ещё немного, раздумывая над творящимися вокруг странностями… потом подчинился внезапному порыву — вернулся обратно на один шаг и бережно переложил отжатую горсть земли на то же самое место, откуда взял её… заровняв пятернёй неглубокую лунку. Снова прошла волна шелеста — сразу по всему полю. Бобби-Синкопа отпрянул и торопливо выпрямился — будто шершавый язык облизнул его руку, до запястья перепачканную землёй. С высоты полного роста было видно, как колышется ботва: слаженно и сообща, передавая упругий взмах от куста к кусту… отчего казалось, будто через всё поле идут концентрические круги, сбегаясь к центру, в котором топтался Бобби-Синкопа…
Он только подивился — какие чудные формы может принимать наваждение от поднявшейся температуры…
Бобби-Синкопа давно уже мучался от озноба, теперь же дрожь становилась почти невыносимой. Зуб на зуб не попадал. Каждый порыв мокрого ветра порождал новую встряску, уже почти неотличимую от судороги.
И тогда Бобби-Синкопа сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:
— Хватит…
Шелест прекратился — разом…
— Хватит, — повторил Бобби-Синкопа в окружившую его тишину. — Хватит… Я… я сдаюсь.
Он закусил губу, не ощутив, впрочем, особого стыда от своей капитуляции.
Быть может — зима и в самом деле не так ужасна? Может, она — неизбежность, которую просто стоит принять?
В любом случае, — решил он. — Мне нужна крыша над головой — хотя бы на короткое время. Отогреться…
Огонь…
Тяжелый плед…
Пылающий камин и скворчащие в пламени поленья…
Он отчаянно мотнул головой и видения нехотя отплыли от неё, как ленивые рыбины. Он намотал на кулак гитарный ремень и сдавил его, что было сил — выбитые сегодня пальцы сразу же заломило. До чего же муторная вышла боль — чем-то похожая на зубную.
Он поплёлся по тропинке, то и дело приостанавливаясь и пробуя землю перед собой носком ботинка.
В этом, в общем-то, уже не было особой нужды — тропинка больше не пряталась от взгляда. Но во что Бобби-Синкопа никак не мог поверить, так это в то, что её проторил обычный фермер — тропинка вилась столь причудливо и замысловато, меняла направление так резко, оборачиваясь чуть ли не вокруг каждого встреченного куста, что Бобби-Синкопе казалось — его нарочно крутят туда-сюда, словно при игре в жмурки. Очень скоро, он потерял всякое представление о том, куда идёт — попеременно оказываясь то лицом к далёкому шоссе, то спиной к нему. Однако он, несомненно, продвигался куда-то — осиновый подлесок, где случилась недавняя драка, растаял во влажной пелене, как сон…
Фермер, возделывавший поле, вовсю продолжал чудить — ботва вокруг становилась то гуще, так что ему приходилось осторожно переступать через плети, лежащие поперёк тропинки… то реже. Однажды Бобби-Синкопа и вовсе вышел на такое место, что просилось назваться поляной… если б речь шла о деревьях, а не о картофельных кустах. Потом тропинка опять запетляла и замельтешила, но впереди уже была различима её конечная цель — Бобби-Синкопа увидел серую бревенчатую стену и тусклые глаза-оконца, смотрящие на него издали, пристально и испытующе…
Дом был настолько стар, что казался выросшим из этой земли, как ещё один картофельный куст — пазы меж брёвен самых нижних венцов были столь туго набиты землей, что трава могла бы расти прямо на них, если бы захотела. Крыша у домика выглядела скособоченной — быть может, из-за неровно уложенной черепицы, а может, и взаправду какие-то стропила просели — но крыша сидела набекрень, нависая щелястым карнизом до самых окон, и от того казалось — дом смотрит на него из-под низко надвинутой шляпы…
Бобби-Синкопа подошёл к навесу над крыльцом, стараясь ступать так, чтобы под подошвами не чавкало… Тропинка как-то незаметно исчезла из-под ног — перед домом обсыхала обширная площадка равномерно утрамбованной земли. Несмотря на возраст и неказистый вид издали, дом был явно жилым — никаких тебе заколоченных дверей или высаженных местными мародёрами оконных переплётов. Штабель колотых поленьев около крыльца был уложен крест-накрест, комлями в разные стороны. Пирамида плетёных по-старинному корзин вплотную примыкала к одной из стен. Какой-то огородный инструмент на длинных черенках — сушился, составленный шалашиком, будто охотничьи ружья на привале.