Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 36)
Бобби-Синкопа осторожно обошёл все эти нагромождения сельского скарба и зачем-то оглянулся — его следы, отчетливо выдавленные на голой земле, цепочкой пересекали двор. Больше нигде утрамбованная подмокшая земля не хранила ни единого отпечатка. Даже возле крыльца их не было, хотя на сами ступеньки — изрядно натаскано земли.
Бобби-Синкопа постоял в нерешительности напротив двери, потом позвал:
— Эй… Есть кто-нибудь?
Он совершенно не представлял, что будет говорить, если дверь сейчас отворится, и на крыльцо выйдет хозяин.
Наверное, спросит его о дороге в город, но… чего о ней спрашивать: крыши прочих домиков — вон они, их отсюда видно, и хозяин просто ткнул бы пальцем в их сторону. Попроситься у него на постой? У Бобби-Синкопы есть деньги, и он может хорошо заплатить. Ему нужно хоть час-другой побыть рядом с живым огнём и выпить чего-нибудь горячего…
Не хочу в город, — скажет он. — Хочу тишины, хочу тепла от вашего камина! За любые деньги…
Наверное, так…
Хозяин, должно быть — покрутит пальцем у виска… или сходит за дробовиком.
Он подошёл к двери вплотную и позвал уже громче:
— Эй!.. Кто там?!
Но дверь, как и в первый раз, даже не шелохнулась.
Бобби-Синкопа наступил на крыльцо, и первая доска заверещала под ним, будто пробудившись от спячки. Он сейчас же увидел — дверь не заперта… даже приоткрыта — сквозь щель внутрь нахлестало дождем, виден кусок дощатого пола, намокшие доски потемнели. Ржавыми букашками рыжели на них гвоздевые шляпки. Бобби-Синкопа, уже не колеблясь, толкнул дверь от себя. Коротко взвизгнули петли, неожиданно просыпалась толчёная земля от притолоки. Дверь отворилась, задевая краем об пол. За порогом стояла лужа, в которой одиноко плавал ярчайше-зелёный, глянцевого блеска лист.
— Эй!.. — сказал Бобби-Синкопа вглубь дома, хотя уже видел, что ответить некому.
Дом был пуст изнутри, пуст как вылущенная скорлупа. Он состоял всего из одной комнаты… только за кирпичной печью был отгорожен тёмный спальный закуток. Бобби-Синкопа очень широко шагнул, минуя разом и порог, и лужу за ним. Ботинок брякнул подошвой по дощатому полу, и звук вышел глухой и гулкий. Зелёный лист боязливо свернулся в луже и погрузился на самое дно.
Словно загипнотизированный, Бобби-Синкопа пошёл к печи. У неё была широченная топка — чем тебе не камин? — и кирпич вокруг топки был сплошь обмётан копотью. Пара поленьев сиротливо лежали поодаль…, а поверх них плашмя лежал топор с немыслимо зазубренным лезвием. Ещё рядом притулилось старое кресло — обычное четырёхногое…, а не качалка, как привиделось Бобби-Синкопе в его наваждении — столь же старое и ветхое, как и всё вокруг. Деревянный каркас был оплетён сухим прутом — так же кустарно и небрежно, как корзины во дворе, да забран поверх дырявыми чехлами из мешковины.
А на дне кресла — бесформенной грудой лежал запылённый, замызганный плед. Клетчатый он, или нет — Бобби-Синкопа не рассмотрел… потому что, обхватив гитару, попятился к двери…
Это не могло быть простым совпадением, не могло…
Пятясь, он оскользнулся в луже на полу, и едва не полетел через порог. Крыльцо рывком бросилось ему под ноги, оскоблив подошвы. Как сухая горошина он прыгал по ступеням и, опомниться не успел, как снова стоял на земле, и озноб дёргал его так, что ходуном ходили плечи.
— Эй!.. — заорал он во всё горло.
Оглядывая двор, он крутился будто волчок, но его ботинки лишь бесцельно месили грязь… Никого не было вокруг. Никто не показался из-за дома, никто не вышел из-под навеса.
— Эй!.. — тяжёлые чёрные птицы поднялись из-за близкого кочковатого горизонта — и воздух в одну минуту потемнел от их крыльев.
Вороненое крыло страха… — отчего-то подумал Бобби-Синкопа.
Он долго и безуспешно орал в подступающие сумерки… потом трижды обошёл вокруг дома в поисках хоть чьих-нибудь следов. Но, сколько ни рыскал, натыкался лишь на свои собственные — растоптанный сорок четвертый с хорошо узнаваемым подбоем на каблуке.
Ещё он нашёл дырявое ведро, до половины заполненное землей… и нелепость этой находки совсем сбила его с толку.
Он вернулся в дом, постоял несколько бесконечных минут, оглядываясь и подмечая детали: окна пыльные, а от того тусклые, едва пропускающие свет. Стол, на изготовление которого явно пошли обрезки досок, оставшиеся после настила полов. Топчан с немыслимым тряпьем в закутке за печью. Сама печь, давно нетопленная — судя по налету сажи, которая почти не пачкала рук, осыпаясь, как чёрный мел. Если у дома и был хозяин, то даже в такие дождливые вечера он предпочитал дрожать под одеялом, а не топить печь. Поленья, имевшиеся в доме, окостенели от времени.
Бобби-Синкопа сходил во двор и притащил охапку дров из штабеля — они тоже лежали там очень давно, сухая паутина прилипла к торцам. Бобби-Синкопа недолюбливал насекомых, особенно пауков, а потому придирчиво обстукивал каждое полено, прежде чем уложить его на сгиб руки…, но ни один шустрый паучок не вывалился из щели и не побежал. Зато, сняв очередной ряд поленьев — Бобби-Синкопа обнаружил там пригоршню листьев, высохших до коричневого тонкого тлена, и спутанные витки травы, какие остаются обычно от покинутого птичьего гнезда.
Он молча заложил эту находку соседними дровами, решив больше не удивляться ничему… пока.
Да, дом был заброшен, но Бобби-Синкопа, на всякий случай, вынул из бумажника две самых крупных купюры и оставил их на столе, придавив за угол одной из плошек. Деньги лежали там, как две никчемные вещицы, треплемые сквозняком, пока Бобби-Синкопа возился у печи. Ничего умнее он придумать не смог. Но, по крайней мере — так его не примут за грабителя, если что…
Мучась, он надрал топором деревянной щепы, оторвал топочную заслонку и ужаснулся количеству золы за ней. Выгребать её было некуда и нечем, и он еще раз выбрался за дверь и порыскал по двору, не найдя ничего лучше того дырявого ведра. Положив его набок и сплющив ногой, он воспользовался им, как зольницей, а одной из мудреных грабелек, подобранных во дворе — вместо кочерги. Потом запалил лучину от дорогой бензиновой зажигалки. Дерево окостенело настолько, что не принимало воду, оставшись сухим даже после недавнего обильного дождя — занялось, как порох, с гудением и белым пламенем, почти не дающим дыма.
Блики огня тотчас осели на окнах, и серое деревянное нутро дома, окрасилось, наконец, в жилые тёплые цвета.
Но Бобби-Синкопа никак не мог успокоиться. Его охватил деятельный зуд, синдром Золушки — он копошился у печи, отскребая коросту окалины от заслонки, копошился у стола, выдувая пыль из посудных плошек. Отыскал на топчане, среди прочего тряпья, кусок тряпки похуже и насухо вытер ею лужу у порога. Потом, не придумав, чем же ещё себя занять, пока прогревается дом, даже вытащил наружу плед и вытряс из него несколько фунтов земляной трухи. В нём, должно быть, оставалось ещё столько же, но плед явно полегчал в руках, и проступил, наконец, клетчатый рисунок на ткани. Бобби-Синкопа рассмеялся над этим открытием, но смеяться и выхлопатывать плед одновременно — было плохой идеей… он задохнулся в пыли и долго кашлял, навалившись задницей на бревенчатый угол.
Снаружи уже темнело. Воздух над крышей терял прозрачность, наполнялся шорохами и запахами. Ветер перемешивал его, словно орудуя огромной ложкой, и время от времени дым от трубы падал вниз пришибленным облаком. Картофельные кусты так и шелестели вокруг — ритмичными порывами, словно это море накатывалось на берег.
Переделав все возможные дела, Бобби-Синкопа вернулся в дом и пододвинул кресло поближе к огню. Всё-таки, это был не камин — пламени было тесновато в печи, оно беспокойно толклось среди кирпичного обклада, но горело ровно. Бобби-Синкопа откинулся в кресло, ощущая поясницей податливые скрещения прутьев… и потянулся за флягой.
Она была пуста, конечно… Бобби-Синкопа совсем про это забыл.
Он обшарил полки… потом, скорее для проформы — заглянул в сундук.
Там было битком какого-то хлама…, но нашлась среди него бутылка кюммеля — точно такая же, как в магазинчике, где торговал обидчивый тот здоровяк. Бобби-Синкопа отмахнулся от очередного совпадения, верный своему обещанию — не удивляться…
На столе отыскалась пузатая металлическая кружка, Бобби-Синкопа набулькал туда кюммеля и придвинул её поближе к алым угольям в печи. Бок кружки тотчас подкоптился, кюммель в ней зашипел — словно собираясь мгновенно вскипеть.
Воистину, подогретый алкоголь — лучшее на свете лекарство…
Подумав так, Бобби-Синкопа уложил полегчавший вдвое плед себе на колени и, обжигаясь о край кружки, сделал первый глоток. Его тут же прошибло потом — едким и злым. Он долго сидел, скорчившись в кресле — прихлёбывая и покашливая в пригоршню. Щёки его пунцовели от жара и выпивки, его опять трясло…, но огонь, пляшущий так близко от лица — не жёг, а успокаивал… тёплые волны накатывали, проникали до самого нутра, такого потерянного и заледенелого. Каждый раз, когда огонь в топке вздрагивал от порыва ветра в трубе — будто огромные горячие ладони брали Бобби-Синкопу за бока, и поднимали — куда-то вверх… Выше, выше…
Видимо, горячий кюммель делал своё дело — Бобби-Синкопа скоро перестал ощущать кресло под собой.
Он парил в колючем шерстяном облаке — его несло куда-то над полями и лесом, через которые он только что прошёл… лохматые, наспех отломанные кем-то сучья, толкали его в поясницу, а он летел и летел сквозь лес — так, что сшибленная листва застревала в волосах….