Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 37)

Потом он ненадолго пришёл в себя, обессиленный и потный — одежда была мокра насквозь, будто летая во сне он опять угодил под липкий дождь. Времени прошло порядком — огонь в печи съёживался, угли начинали краснеть. Он добавил поленьев и снова приложился к кружке — всё начиналось сначала: сырые туманы вставали стеной, ноги намокали от росы, мшистые стволы обступали, угрожающе выставляя навстречу обломанные сучья… Лес мрачнел и древнел — свечение гнилого дерева лизало мокнущие суставы упавших в траву стволов. Ослеплённый этим свечением, он поднимал голову и видел перед собой что-то невообразимое — отвесный обрыв, конец мира, перегораживающий дальнейший путь. Бобби-Синкопу так часто переворачивало в полёте, что он путал верх с низом, а потому — не сразу понял, что это такое… Обрыв зиял перед ним — то ли глубочайшим рвом, то ли Великой Стеной… но, так или иначе — делил собою мир от края до края. Обогнуть его стороной — нечего было и думать… и Бобби-Синкопе ничего другого не оставалось, кроме как прекратить полёт и ползком карабкаться к вершине. Склон дыбился отвесно, и какая-то скользкая трава сплошь устилала его. Бобби-Синкопа падал, ударяясь коленями и лбом… и начинал карабкаться вновь. Иногда пространство за гребнем обрыва озарялось, будто и там ему зажигали софиты…, а затем поверху и впрямь проносился электрический свет — такой стремительный и яркий, что Бобби-Синкопа даже в бреду понимал, что лезет на откос насыпи федерального шоссе — прямо на ту асфальтовую ленту, по которой и ползают континентальные бусы, издали похожие на пузатых вшей. Только сейчас неповоротливой вшой стал он сам… и, одолев этот подъём — он, наверняка, закончит свою хлопотную жизнь под рифленой резиной колёс. Он осознавал это и переставал карабкаться, расслаблял немощное тело, выпускал из пальцев мокрые и скользкие травяные гривы, и принимался скользить… всё быстрее и быстрее — обратно в кресло, к пледу и кюммелю…

Было странно приходить в себя в чужом пустом доме… Бобби-Синкопа всякий раз не вполне понимал, где находится, но, видя перед собой эту простую нестроганую обстановку, ощущая лицом печное тепло, а спиной — узлы плетеной спинки кресла, он снова и снова находил упокоение. Тело его понемногу переставала сотрясать дрожь — он вытягивался и дремал, укачиваемый не креслом, а лишь затухающей лихорадкой. Огонь в очаге сушил его обувь, кюммель согревал нутро, а плед заботился о натруженных коленях. Крохотный дом хорошо протопился за половину ночи…, но Бобби-Синкопа не чувствовал и следа той духоты, что изводила его в номерах самых шикарных гостиниц…

Здесь дышалось легко.

Настолько, что Бобби-Синкопа ощутил зависть к хозяину этой уютной халупы.

Как, должно быть, хорошо — приходить на отдых в подобное место… В дом с тёплым очагом и пледом. С бутылкой кюммеля, припрятанной в сундук. Наверное, этот фермер лишь иногда приходит сюда ночевать… когда повздорит с женой — орёт на неё, потом хлопает дверью и идёт в свою наскоро сколоченную посреди поля берлогу. Бобби-Синкопа ещё раз глотнул кюммеля — за его здоровье. Ему тоже стоило завести бы подобную берлогу где-нибудь в глуши… такого покоя ему и не увидеть, глядя на мир из панорамного окна своих апартаментов. Эта сводящая с ума градостроительная мода — окна, начинающиеся сразу от пола, так что носки шлепанцев нависают прямо над суетливым проспектом. А в этом домишке — сложенная вдвое газета могла бы служить занавеской…

Бобби-Синкопа допил то, что ещё оставалось в кружке.

— Я хотел свободы… — отстранённо подумал он, поднимая взгляд к щелястому потолку. — Искал сразу всего — и одиночества, и покоя. Готов был неделями ублажать эту шестиструнную чертовку… И готов был мучить себя ради этого — мили… и ещё мили… долгие дни пути и толпы попутчиков…

А здесь — покой начинается сразу за дверью.

Как высоко небо здесь… как ярки ночные звезды над этим странным домом.

Не хочу никуда уходить отсюда… — подумал Бобби-Синкопа.

Он повернулся набок в скрипучем кресле, заставив каркас жалобно застонать, укутался пледом до самых бровей и опять задремал, придавленный колючей теплотой. Почти тотчас налетевший ветер тронул окна дома снаружи. Плохо закрепленные в рамах — качнулись и брякнули стекла. Он проснулся и сел прямо… Угли светились за распахнутой печной дверцей — остывающие, тёмно-вишневые, местами подёрнутые уже золистой серой поволокой.

Глухая ночь стояла вокруг. Он беспокойно заворочался в кресле, когда понял это. Хозяин так и не появился… видать не ругался сегодня с женой, да и что это за хозяин, не оставляющий дом незапертым на ночь? Быть может, Бобби-Синкопа купит у него право пожить здесь немного, пока не соберется с мыслями — не поймёт, как ему пережить свою первую зиму?

Он усмехнулся.

Он был здесь один, провёл довольно много времени, и никто не явился, чтобы выставить его за дверь или потребовать оплаты. Деньги так и лежали на столе, придавленные плошкой — уже перестав трепетать, будто окончательно смирились…

По полу потянуло холодом. Дрова закончились, и ему снова нужно во двор.

Это моя первая ночь здесь… — он подумал об этом, как о уже свершившемся факте. — А в саму первую ночь — грешно экономить дрова.

Он чувствовал — у него будут ещё и холодные осенние ночи здесь, и долгие зимы, он успеет ещё как следует намерзнуться. Сейчас это незачем…

Он ещё раз усмехнулся.

Как быстро он привык считать это место своим… Лишь на мгновение задремал в пустом доме, а уже оказалось вдруг, что он живёт здесь. Думает о зимах. Представляет, как будет чистить снег у поленницы, загребая его широкой фанерной лопатой…

Бобби-Синкопа подумал вдруг, что не приметил во дворе такой лопаты. А бывают ли здесь, на Западе, глубокие снега? Если да, то нужно будет завести себе лопату для снега, купить её в городке неподалеку…

Он по частям высвободился из объятий кресла. Его немного пошатывало, но вчерашнего трясучего жара не было больше — болезнь вышла с потом, огонь и покой выдавили её из тела, как гной. Он чист теперь…

Бобби-Синкопа поднёс ладонь ко лбу — лоб был влажный и холодный. Это странное место излечило его за одну ночь. Он набросил на плечи плед, запахнулся в него, как клетчатое пончо, и отворил дверь. Темнота ввалилась через порог, будто охапка чёрной ваты. Вдруг стало сухо во рту. Бобби-Синкопа громко сглотнул в полной тишине. Там, снаружи, за дверью — не светилось ни одного огня. Ни слонялось рядом ни единой живой души…

Как же это было хорошо!

Он испытал вдруг небывалое чувство — это было облегчение, да, вот как оно называлось. Вышел за дверь, постоял несколько минут на крыльце, привыкая к пустоте и безлюдью… потом уселся на деревянную колоду, что лежала вместо нижней ступеньки, и запрокинул лицо к небу. Далёкий край его уже начинал понемногу светлеть, но прямо над головой — царила ещё кромешная чернота и блуждали ярчайшие звёзды.

Они были огромны, и всё небо дрожало ими.

Бобби-Синкопа молча пялился вверх. Он был оглушен и очарован. Одни из звезд мерцали, другие — медленно и равномерно изменяли яркость, и от этого казалось, что весь огромный массив вселенной медленно поворачивается над ним. Он увидел вдруг, как три звезды разом не удержались на этой грандиозной карусели, выкатились за её край, и теперь медленно падают, сверкая в темноте — как самые искренние слёзы.

Целых три звезды, — офанарел Бобби-Синкопа. — Подумать только… Можно загадать сразу три желания, ведь так?

Или их должны одновременно загадать три разных человека?

Он улыбнулся, невидимый в этой темноте даже самому себе. Как бы там ни было, у него и нет столько сокровенных желаний наготове. Если быть честным — у него нет ни одного. Это было очень печально. Звёзды прочертили в небе пологий тающий след и канули…

Что-то было в этом во всем… Какая-то тревожащая нота — звучала…

Бобби-Синкопа протянул руку наобум и коснулся ею гитарного ремня.

Нет… — подумал он.

Он вспомнил, как однажды его так же терзала тоска, и он набрался в баре до косых бровей, а потом полез к гитаре за утешением — словно какой-нибудь подвыпивший фермер к своей женушке. Молния на чехле заедала, он нетерпеливо рванул её — края разошлись, и он уставился на обнаженные лаковые телеса…

Всё было кончено тогда — желание играть умерло сразу, как только он увидел эту мнимую покорность. Из чистого упрямства — он взял несколько аккордов. Дека была холодна, а гриф — неподатлив и твёрд на ощупь. Бобби-Синкопа был молод, но такое понятно даже молодым — можно насильно получить, что хочешь…, но разве Бобби-Синкопа этого хотел? Нет, он знал, что мог бы до крови искромсать себе пальцы, но сумел бы заставить её лишь стонать и подвывать в нужных местах. Ничего другого не случилось бы, кроме бестолковой одышливой возни… Так бывает…

Помнится, он просидел всю ночь над расстегнутым платьем своей гитары, над её молчаливо-отстранённым телом.

Он продолжил пить и надолго ушёл в запой тогда — до мутнеющих бельм, уже наяву повидавших чертей…, но не нашёл покоя и там. От выпивки становилось только хуже. Когда он временами тянулся к гитаре, ему мерещилась уже не женщина с задранным подолом, а рыбина с распоротым брюхом. Он разнимал надвое чешую чехла и в ужасе смотрел на вываленные внутренности, на костистые прожилины струн, готовые уколоть ему руки. Один раз он так надрался, что ощутил даже запах выпотрошенной рыбы — гадкий и липкий, словно раздавленный в кулаке кишечник. Этот запах преследовал его всё время, пока он проходил лечение в немыслимо дорогой клинике… одной из тех, куда Оркестровое Братство исправно направляло уважаемых и анонимных пациентов. Хотя — в клиниках должно пахнуть лекарствами, а вовсе не гнилой рыбой…