Тимофей Николайцев – Бобы на обочине (страница 39)

Он не заметил, как схрумкал картофелину до половины — со зверским аппетитом и хрустом, наверняка слышимым и за облаками…

Наверное, не стоило всё же увлекаться сырым крахмалом натощак, если он не хочет провести первый день своей новой жизни в потугах над сортирной ямой. Он проглотил последний кусок и с неохотой спрятал недоеденную картофелину в карман. Она легла на самое дно — драгоценная, как золотой слиток.

Не зная, чем ещё занять себя до рассвета, Бобби-Синкопа сходил к штабелю плетёных корзин и выбрал одну, не слишком большую — такую, чтобы хватило как раз на один куст. Потом преклонил колени около размытых дождем корневищ. Ковыряние в земле доставляло ему неожиданное и совсем непривычное удовольствие. Земля была мягка, как подвздошное перо живой птицы — Бобби-Синкопа без малейшего затруднения погружал в землю всю длину тонкой своей ладони, до самых запястных вен. Перебирая в ней пальцами, он нащупывал в глубине плотное и округлое — это всегда оказывался картофельный клубень, и ни разу — камень или слежавшийся земляной ком… и вынимал его на поверхность, рассыпая прочую землю с горсти. Затем, обмахнув с картофелины остатки налипшей земли, а иногда и выдув земляные крохи из мелких упругих пор — он укладывал клубень в корзину.

Очень скоро та наполнилась выше краев, а клубни под единственным выдернутым кустом — всё находились, и находились.

Он наложил горку почти под самую дугу плетёной ручки, а те, что не вошли — так же обтёр о рукав и сложил прямо на земле аккуратной кучкой.

Корзина получилась довольно тяжелой — он аж крякнул, отрывая её от земли.

Должно быть, здесь ему будет затруднительно помереть от голода.

Он усмехнулся, вспомнив о бумажнике, что остался в кармане накидки. Где она, интересно — его шкура странника? Так и лежит на топчане, поверх груды прочего тряпья — где он и бросил её вчера вечером…

Надо же… — подумал Бобби-Синкопа.

Ещё несколько часов назад — он бы почувствовал себя голым без бумажника.

Такова была его нелепая правда: даже представляя себя последним на земле человеком, шляясь по лесу и ночуя в груде прелой листвы — он дорожил сохранностью бумажника больше, чем сухостью обуви. Укладываясь спать, он неукоснительно проверял, чтобы бумажник оказался под тем боком, что был ближе к земле. Немыслимо было бы остаться в лесу без денег — обнаружить, проснувшись, что карман распорот и нагретого его телом свиного бока больше нет нигде…

Он, должно быть, до умопомрачения шарил бы в листве, не веря в реальность такой пропажи. Отсутствие бумажника означало бы для него невозможность прервать опостылевшие скитания в первый же подходящий момент. Последний придуманный и сыгранный аккорд больше не означал бы — «конец скитаниям»… А значит, этот последний аккорд — ничего бы и не изменил. Сырые потерянные леса не сменились бы тотчас мягким креслом буса, а скользкое свечение грибов на влажных пнях — пиктограммами на сервисных панелях.

Мокрые ботинки так и остались бы мокрыми, и не перестало бы ломить спину от случайного камня или древесного корня, затаившегося в подстилке из листьев.

А теперь, дрожать над сохранностью бумажника — вроде бы больше не было нужды. Бобби-Синкопа прикинул, сколько у него наличности. Выходило — более чем достаточно, даже если половину придётся отдать за аренду домика. Лопата и топор стоят какие-то гроши, а выпить столько дешёвого пива, чтобы серьёзно облегчить бумажник — ему точно никогда не суметь.

Размышляя обо всём этом, он перетаскал к кадке и перемыл в чистой дождевой воде все посудные плошки, что нашлись в доме. Это не составило большого труда — посуду тут не баловали жирной пищей. Даже на стенках большого толстостенного казана — остался лишь прикипевший мучнистый крахмал. Бобби-Синкопа никогда толком не работал руками, но шершавости его ладони оказалось вполне достаточно, чтобы казан заблестел. Складным походным ножом Бобби-Синкопа почистил картофельные клубни, нарезал их и залил водой, после чего водрузил казан на печь… сообразив перед этим, как удалить несколько чёрных от сажи чугунных кружков, чтобы казан плотно сел в отверстие и коснулся огня копчёным своим дном.

Закипела вода, подёрнувшись пузыристой рябью, и пар над казаном начал пахнуть божественно-съедобно…

Должно быть, это счастье, — подумал тогда Бобби-Синкопа, едва-едва касаясь рукой жара из-за печной дверцы и то и дело погружая её в пар, что брякал неустойчивой крышкой.

Дом явно покинут, и картофель растёт сам по себе.

Он ведь видел — кусты торчат вразброд, словно пучки репейника в дурном лесу. Странно, правда, отчего ни на поле, ни во дворе нет ни травинки, но Бобби-Синкопа отмахнулся от этой мысли. Плохая примета — слишком долго вертеть в руках подарок судьбы, подозревая в нём какой-то подвох. Запад или Восток, но в этой глуши, как и в любой другой, живёт суеверный народ — наверняка в Городке-неподалеку ему расскажут боязливую местную байку о бывшем хозяине-висельнике… Или об одинокой старой карге — заклинательнице травы. И байка будет столь похожа на правду, что даст сколько угодно объяснений этому странному месту, успевай только слушать.

У него ещё будет такая возможность.

Возможно даже, что ему удастся избежать лишних вопросов и прослыть местным чудиком, поселившемся в заброшенном доме. Бобби-Синкопа был бы не против… лишь бы его оставили, наконец, в покое…

Глава 13. Картофельный Боб

Гул мотора и тряска под полом, которые так напугали Картофельного Боба поначалу — не то, чтобы исчезли или стали потише… скорее он к ним притерпелся.

Мочевой пузырь его по-прежнему болезненно содрогался — от непривычной позы и непривычно-долгой неподвижности. Обивка сидения оказалась мягкой только на ощупь и только первые несколько минут… если же сидеть на ней по‑настоящему долго и неподвижно, как приказали ему дядюшка Чипс и тучный дядюшка Туки — она натружала задницу ничуть не хуже, чем груда дровяных щепок. Картофельный Боб вертелся в кресле и так, и сяк…, но всё не мог найти удобного положения. Теперь, если б вдруг вместо кресла под его задом оказалась деревянная колода, что лежала у его Дома вместо самой последней ступеньки — Картофельный Боб только вздохнул бы с облегчением.

Постепенно набравшись смелости, он смог хоть как-то приноровиться — забрался в кресло с ногами, съёжился там на равном удалении от обоих подлокотников, и замер, обняв колени и положив на них щеку. Но даже так ему было неловко — шею щекотал надоедливый прохладный ветерок, заставляющий воротник пиждака трепетать. Он поискал щель, откуда тот дует, и скоро нашёл ее — небольшая круглая решеточка прямо над головой. Ветерок был, не сказать, чтобы сильный, но совсем неживой, без запаха и влаги… его проталкивал по извилистым воздушным жилам какой-то мотор, и от того казалось — кто-то насмешливый и надменный водит по шее Картофельного Боба холодным пальцем.

Картофельный Боб не нашёл в пиждаке носового платка и не придумал, чем ещё можно законопатить эту щель, а потому молча терпел, время от времени проверяя шляпу, как велел ему дядюшка Чипс — не сдуло ли…

Потом панорама, бегущая за окном, немного отвлекла его — он вывернул шею, и уткнулся лбом в прыгающее стекло.

Он видел мелькающие, будто относимые ветром назад деревья… травяные языки, высунутые навстречу бусу… надутые щеки холмов — было похоже, что лес дразнит его, корча из-за обочины замысловатые рожицы.

Картофельный Боб сразу же вспомнил, как к его полю прибегали низкорослые и тонкоголосые людишки, которые называются «дети». Они иногда прибегали подразнить Картофельного Боба и, держась от того на расстоянии — так же корчили свои рожицы. Они явно были чьими-то племянниками, но Картофельный Боб не знал — чьими… Когда такое случилось впервые — он замер и какое-то время смотрел на чьих-то племянников с любопытством… потом вернулся к работе — в земле поселился вредный червяк и уже успел подточить несколько кустов, прежде чем Картофельный Боб смог выследить и нащупать его в земле. Чьи-то племянники покривлялись ещё немного, потом им стало скучно — Картофельный Боб почувствовал это, когда их тонкие голоса стали совсем сухие и рыхлые. Но смотреть на детей было интересно, и Картофельный Боб не хотел, чтобы они уходили. Время от времени он отрывался от своего занятия и махал им рукой, сплошь вымазанной в земле — до самого локтя.

Но дети всё равно ушли. Они потеряли интерес к Картофельному Бобу и переключились друг на друга. Понемногу их гвалт и возня отодвигались всё дальше и дальше, и скоро Картофельный Боб перестал видеть их с корточек. Он всё шарил и шарил руками в земле, но вредный червяк был то ли слишком скользок, то ли слишком хитер и осторожен — Картофельному Бобу никак не удалось ухватить его. Он упускал червяка снова и снова, а голоса детей становились всё менее и менее различимы. Один раз Картофельный Боб даже решил забыть про вредного червяка на время и поднялся с корточек, чтобы ещё раз помахать детям, пригласить их прийти к нему снова…, но не увидел их уже и с высоты полного роста.

Дети ушли — только трепетный летний воздух подрагивал в той стороне…

Картофельный Боб вздохнул и проверил шляпу на голове.

Он опять уставился в окно… Осинник и травяные колтуны за окном закончились — теперь мимо буса проносились плотные рощицы, там и сям понатыканные среди полей — словно метлы, перевернутые и вкопанные вверх прутьями. Ветер на этом участке крепчал — деревья суматошно мотыляли ветками.