Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 8 (страница 17)

— У нас она была, мне кажется, даже поскромнее. Зато… душевнее, что ли. Мы-то хотя бы друг друга знали. А здесь… — Она неопределённо махнула рукой в сторону двери. — Ты понимаешь, о чём я?

— Да, понимаю, — кивнул я, наконец избавившись от обуви и ложась рядом, поверх покрывала.

Алкоголь, тепло и присутствие любимой женщины сделали своё дело. Усталость начала отступать, уступая место другому чувству. Я потянулся к ней, положил руку на талию, притягивая к себе.

Алёна, словно очнувшись, упёрлась ладонями мне в грудь.

— Ты что? — прошипела она, озираясь на дверь, словно сквозь дубовые доски нас кто-то мог увидеть. — Дом полон гостей, не сходи с ума! Стены тонкие!

Я не отступил. Наоборот, придвинулся ещё ближе, чувствуя её тепло сквозь ткань платья.

— А мне плевать, — шепнул я ей в самое ухо, слегка прикусив мочку. — Пусть завидуют.

Я чувствовал, что её сопротивление, скорее для вида. Тело её отозвалось, подалось навстречу. Но женская практичность всё ещё боролась с желанием.

Она снова оттолкнула меня, но уже слабее.

— Не надо, глупый, всё платье помнёшь! Это же бархат, жемчуг… Вот потом я его как одевать-то буду? Внизу же ещё пир идёт. Или мы больше не спустимся?

— Спустимся, конечно, — ответил я. — Что же до платья, то зачем его снимать? — с искренним недоумением спросил я.

Алёна замерла, осмысливая мое предложение. Её зрачки расширились. Она посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом, в котором смешались смущение и задор.

— Ну, сам напросился! — выдохнула она.

В следующую секунду её руки уже были на пряжке моего ремня. Металл звякнул, кожа скрипнула. Движения её ни в коем разе нельзя было назвать терпеливыми.

Потом она резко села, одним плавным, кошачьим движением, изогнувшись так, что у меня перехватило дыхание. Руки её скользнули под юбки, я услышал шорох ткани, и через мгновение сакральная часть гардероба полетела на пол.

Она осталась в платье.

Алёна запрыгнула на меня сверху, оседлав бёдра. Тяжёлая ткань платья волнами накрыла нас обоих, скрывая всё, кроме наших лиц и рук.

Она наклонилась, её губы жадно нашли мои. Я ответил с той же страстью, сжимая её ягодицы через ткань.

Но вдруг она отстранилась, разглаживая складки на лифе, словно пытаясь вернуть себе хотя бы видимость приличия, хотя дыхание её было сбивчивым, а грудь высоко вздымалась.

— Боже, как же мне повезло с тобой, Строганов, — прошептала она, глядя мне в глаза с какой-то отчаянной нежностью. — Я чувствую себя живой! Понимаешь? Живой! И… я тебя люблю.

— И я тебя люблю, — ответил я, потянув её обратно к себе, уже не давая шанса на разговоры.

В этот вечер мы любили друг друга, стараясь не скрипеть кроватью, сдерживая стоны поцелуями, словно подростки, прячущиеся от родителей. И примерно через час, может, два мы спустились вниз. Однако, долго там не задержались. Гости уже изрядно выпили, и стоял выбор: догоняться до их состояния или вернуться в спальню. Естественно, мы выбрали второе.

И платье мы всё-таки помяли…

Глава 7

Утро второго дня…

Я с трудом разлепил один глаз. Второй отказывался открываться, протестуя против солнечного луча, нагло бившего через оконце, обтянутое бычьим пузырём.

Снизу донёсся громкий возглас Андрея Фёдоровича:

— Куда⁈ Куда ты бочку катишь, ирод⁈ Там же лёд! Сейчас всё пиво по двору разольёшь, чем гостей поить буду? Твоей кровью?

Я усмехнулся в подушку. Князь Бледный был в своей стихии. Похмелье похмельем, а хозяйская жилка у тестя была железная.

Рядом завозилась Алёна. Она лежала, укрытая по самый нос, и только растрепавшаяся коса змеилась по подушке.

— М-м-м… — простонала она. — Что там происходит?

— Всё в порядке, — прохрипел я, прочищая горло. — Начался второй день свадьбы.

Я перекатился на бок, опираясь на локоть, и посмотрел на жену. Сонная, тёплая, с лёгким румянцем на щеках… она была чудо как хороша. Воспоминания о вчерашнем, о том, как мы «мяли» её голубое платье, накатили горячей волной.

— Слушай, — шепнул я, проводя пальцем по её плечу. — А может, ну их, эти блины? Может, ещё разок платье помнём? Или без платья…

Алёна хихикнула, но тут же ловко вывернулась из-под моей руки и села, кутаясь в одеяло.

— Ишь чего удумал! — чуть ли не смеясь сказала она. — Второй день, это день молодой хозяйки. Вспомни каково мне было… В общем, мне матушке помогать надо. Софья-то здесь человек новый, ей поддержка нужна. А ты… — она шутливо шлёпнула меня по руке, — ты лучше рассолу выпей и иди тестю помогать. А то он там сейчас всех холопов разгонит своим ором.

Я вздохнул, поцеловал её в тёплую макушку и поплёлся умываться. Ледяная вода из кувшина подействовала лучше любого лекарства.

Когда мы спустились во двор, там уже были накрыты столы, прямо на улице, под навесами (благо день выдался солнечный и безветренный). Как и вчера, они ломились от закусок. Несмотря на зиму, когда на улице жарят мясо и льётся пиво, мороз ощущается куда слабее.

К слову, народ, вчера гулявший «на галёрке», сегодня смешался со знатью. И атмосфера была в разы проще, душевнее что ли.

И тут на крыльцо вышла Софья.

Двор на мгновение затих. Я ожидал увидеть её в чём-то византийском, парчовом, может быть, в том же тёмно-зелёном платье. Но она удивила всех.

Поверх своего заморского нижнего платья из тонкого шёлка она надела русский сарафан. Красный, расшитый золотой нитью, с жемчужными пуговицами. На голове не сложный византийский убор, а простой, но богатый кокошник, какой носили замужние женщины на Руси.

— Ох ты ж… — выдохнул кто-то рядом.

Княгиня Ольга Глебовна, стоявшая неподалёку, прижала руки к груди, и я увидел, как у неё задрожали губы. В глазах свекрови читалось такое умиление, что хоть сейчас икону пиши. Чужеземка… наследница императоров и в русском наряде! Она словно говорила всем нам: «Я теперь ваша. Я одна из вас».

Одобрительный гул прокатился по рядам гостей.

— Умная женщина, — шепнул я Алёне. — Далеко пойдёт.

На что Алёна лишь кивнула, и с улыбкой пошла в сторону Софьи.

По традиции на второй день молодая жена должна была показать свои кулинарные таланты — печь блины. Но в случае со знатью обычно это превращалось в фарс: невеста стояла у печи для вида, пару раз махала черпаком, а всю работу делали проворные кухарки где-то в недрах кухни. Гостям выносили горы румяных блинов, и все дружно хвалили «мастерицу», прекрасно понимая, что её ручки в муке не пачкались.

Я ожидал того же и от Палеолог. Ну, право слово, где византийская принцесса, а где русская печь с ухватом?

Но Софья снова сломала шаблон.

Она подошла к жаровне, установленной прямо во дворе. Служанка подала ей миску с тестом. Софья, немного неуверенно, но с решимостью во взгляде, зачерпнула половник и вылила тесто на раскалённую сковороду.

Шипение масла заглушило разговоры. Все вытянули шеи.

Первый блин, как известно, комом. У Софьи он вышел не комом, а скорее угольком. Она, видимо, не рассчитала жар углей во дворе, и тонкое тесто моментально прихватило чернотой снизу, пока она пыталась его перевернуть.

Запахло горелым. Софья растерянно замерла с лопаткой в руке, глядя на своё творение. Щёки её залил румянец. Повисла неловкая пауза. Кто-то хихикнул в задних рядах.

И тут вперёд вышел Ярослав.

Молодой муж подошёл к жаровне. Он бережно взял у жены тарелку с тем самым, обугленным по краям, блином.

— Самый сладкий будет, — громко объявил он на весь двор.

Свернул чёрный блин в трубочку, макнул в сметану и… съел. Целиком. Даже не поморщился, хотя я готов был поспорить, что на вкус это напоминало… хм, хотя даже не знаю что. Сладкую золу, наверное.

— Вкуснотища! — припечатал Ярослав. Двор взорвался смехом и аплодисментами.

— Ну, молодец! — крикнул Андрей Фёдорович, хлопая себя по бёдрам. — За жену горой! Молодец…

Софья подняла на мужа глаза, полные такой благодарности, что мне даже стало немного неловко подглядывать.

Дело пошло. Конечно, пекла не она одна, служанки тут же подключились, но сам факт… Первую стопку Софья разнесла сама. С поклоном поднесла свекрови, потом Марии Борисовне, сидевшей на почётном месте, укутанной в меха.

Я наблюдал за этим, жуя свой (к счастью, не горелый) блин с икрой, и думал, что Ярославу крупно повезло. Софья не просто знатная, она с понятием. Хотя я не забывал про историю с отравлением Марии Борисовны. И любопытство распирало меня… но ответ на этот вопрос я узнал чуть позже.

Хмель постепенно начинал брать своё. Солнце пригревало, медовуха и пиво лились рекой, и народ требовал зрелищ.

Я стоял в кругу знакомых бояр, делая вид, что понимаю в чём достоинства крымских коней. Тогда-то ко мне и подошёл Ярослав. Глаза у него блестели, шапка была сдвинута на затылок.