Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 8 (страница 18)
— Ну что, братец! — весело крикнул он, хлопнув меня по плечу. — Скучаешь? А не тряхнуть ли нам стариной? Покажем молодым, как рубиться надо?
— Каким молодым? — хохотнул я. — Тебе двадцать лет, мне девятнадцать. Мы, почитай, почти что самые молодые на этом празднике.
— А вот и проверим! — задиристо ответил он. — Давай, выходи на круг! Молодецкие забавы! На саблях, до первой крови… шучу, тупыми.
Вокруг засвистели, заулюлюкали.
— Давай, Строганов! Не дрейфь! — желая повеселиться за чужой счёт крикнул кто-то из родичей Бледных.
К этому возгласу присоединился ещё один. Потом ещё. Меня грубо пытались взять на слабо, и я это отчётливо понимал, но и пасовать в данном случае не стоило.
Да и что уж греха таить, самому размяться хотелось, выгнать остатки вина из крови. Сам-то я как проснулся к хмельному не прикасался…
— Ладно, — я скинул кафтан, оставаясь в одной рубахе. — Неси железо.
Нам подали тренировочные сабли, тяжёлые, с затупленными кромками, но увесистые.
— Ага, — вышел вперёд Андрей Федорович, — разбежались! Быстро кольчуги надели! — он сделал жест гридню, и тот вернулся через минуту, неся две кольчуги.
Наконец-то мы вышли на утоптанный пятачок посреди двора. Зрители тут же образовали живое кольцо. Алёна подобралась, встала в первом ряду, скрестив руки на груди. Я подмигнул ей.
— Готовься, зятёк! — Ярослав крутанул саблей «восьмёрку». — Я нынче добрый, сильно бить не буду!
— Смотри, как бы тебя домой на щите не понесли, — усмехнулся я, вставая в стойку.
Начали.
Первые удары были пробными, прощупывающими. Сталь лязгала о сталь, высекая редкие искры. Я сразу почувствовал перемену. Ярослав стал жёстче и быстрее.
К слову, Степана я тут не видел, мелькнула мысль, пока я парировал косой удар.
— «Значит, сам тренировался. Или нанял кого-то ещё. В любом случае, молодец, времени зря не терял».
Но всё же… опыта ему не хватало. Я видел его замах за долю секунды до удара. Видел, как он открывает левый бок, увлекаясь атакой. Я мог бы закончить этот бой прямо сейчас. Поднырнуть под руку, обозначить удар гардой в челюсть или просто подсечь ногу. Три-четыре движения.
Мы кружили по снегу, поднимая белую пыль. Краем глаза я заметил Софью. Она встала со своей лавки и подалась вперёд, сжимая в руках платочек. Её глаза были прикованы к мужу. Она смотрела на него, как мне показалось, с гордостью.
И я понял.
Сегодня не мой день. Сегодня день Ярослава. День его триумфа, день, когда он должен быть орлом перед своей молодой женой, перед отцом, перед гостями. Если я сейчас уложу его лицом в снег, я потешу своё самолюбие, но испорчу ему праздник. Не по-родственному это…
Я сменил тактику. Стал работать вторым номером, давая ему пространство для атак.
— Что, Строганов, дыхалка сбилась? — наседая крикнул Ярослав.
— Мечтай! — огрызнулся я, отбивая серию быстрых ударов. — Я просто даю тебе фору!
Он повёлся. Пошёл в атаку, раскрываясь. Самое время.
Я специально чуть замедлил саблю выставив слабый блок. Сделал вид, что оступился на льду. Сабля Ярослава свистнула в воздухе. Я мог бы уйти, но остался.
Удар пришёлся в бок, по рёбрам, и даже через кольчугу, которую так своевременно предложил нам надеть Андрей Федорович, я почувствовал боль. Охнув, я осел на одно колено, и оперся на саблю.
— Есть! — заорал Ярослав, победно вскидывая оружие.
Толпа взревела.
— Победа! Княжич взял верх!
— Ай да, Ярослав! Ай да, молодец!
Софья захлопала в ладоши, её лицо сияло. Андрей Фёдорович крякнул от удовольствия, толкнул локтем соседа: «Видал? Моя школа!»
Ярослав подбежал ко мне, протягивая руку.
— Ты как, Дима? Не сильно я тебя?
Я ухватился за его предплечье и поднялся, морщась. Бок ныл знатно. Удар был честным, от души… я бы так не бил на его месте.
— Крепкая рука, — потирая ушибленное место сказал я. — Сдаюсь, твоя взяла.
— Ну, извини, увлёкся. Но ты тоже хорош был! Еле пробил защиту!
Я похлопал его по спине и пошёл к зрителям, забирая свою одежду. Алёна ждала меня с кубком сбитня. Она посмотрела на меня внимательным взглядом. В её глазах не было разочарования проигрышем мужа. Только тепло и понимание. Она видела, как я тренируюсь в Курмыше, как я стоял против троих сразу. Она знала, что я мог сделать.
Она едва заметно кивнула мне.
— «Спасибо», — читалось в этом кивке.
Я подмигнул ей и пока никто не видит, завёл её в дом, где никого не было, и с жадностью поцеловал.
— Даже не думай! — отстранилась она. — Сейчас я точно не дам тебе помять платье!
В этот момент из-за угла вышла Мария Борисовна. Мы поклонились ей, она остановилась на мгновение, будто хотела что-то сказать, но потом передумала и пошла на улицу.
На третий день началось то, что я называл «великим исходом». Гости, протрезвевшие и слегка помятые, начали паковать сундуки. Двор снова превратился в муравейник, только теперь вектор движения сменился на обратный.
Прощания были долгими, порой слёзными и всегда шумными. Клялись в вечной дружбе, обещали навестить по первой траве, звали к себе в гости, хотя половина из них, я уверен, завтра и имени соседа не вспомнит. Уж я-то точно…
В один из дней собралась за одним столом знатная компания. Алёна, Мария Борисовна и, собственно, виновница торжества, Софья Палеолог.
Началось всё чинно-благородно. Служанки разлили по кубкам медовуху, поставили блюда с засахаренными фруктами. Разговор шёл, касаясь нарядов, погоды и тягот долгого пути. Но Мария Борисовна не была бы собой, если бы не превратила посиделки в допрос с пристрастием.
Насколько уже смогла понять Алёна, у Марии и Софьи было время поговорить, пока находились в пути. И если судить по некоторым обрывкам фраз, Софья рассказала Марии какие указания ей дал Павел II, и что от неё ждут. И судя по всему, они смогли договориться… но вот о чём, Алёна так и не узнала.
Мария Борисовна сделала маленький глоток из кубка, поморщилась, будто мёд был слишком сладок, и вдруг, глядя куда-то в угол, произнесла:
— А ведь меня травили, Софья. Травили долго, со знанием дела, — продолжила Великая княгиня, переводя взгляд на византийку. Взгляд у неё был такой… цепкий. — Был такой род на Руси, Морозовы звались. Но сама понимаешь, больше нет его. Так как правда вскрылась. — Великая княгиня сделал паузу. — Но действовали они, конечно, не сами по себе. Ниточки-то далеко тянулись. Аж до самого Рима.
Мария Борисовна сделала паузу, давая словам осесть.
— Говорят, Папа Павел II очень хотел видеть на московском престоле кого-то более… сговорчивого. И католическая невеста для Ивана Васильевича была бы очень кстати, если бы место вдруг освободилось.
Мария Борисовна фактически сказала: «Меня хотели убить, чтобы ты заняла моё место».
Но Софья… Она не стала оправдываться. Она просто поставила кубок на стол.
— Я знала, — спокойно сказала она, будто речь сейчас шла не о жизни Великой княгини. — Я знала о планах Его Святейшества. Но не знала, как именно они собирались это сделать. В Риме я была никто, Мария Борисовна, и я уже тебе об этом говорила, пока ехала с тобой в одном возке. Сирота-приживалка при папском дворе. Если так можно выразиться, красивая кукла, которую кормили, одевали и учили языкам только для того, чтобы однажды выгодно продать. Ты знаешь такую игру — шахматы? — спросила Софья у Марии Борисовны.
— Да.
Услышав ответ, Софья продолжила.
— У меня не было ни голоса, ни воли. Я была пешкой на их доске, и никто не спрашивал пешку, хочет ли она, чтобы ради её хода смахнули с доски королеву.
Мария Борисовна молчала, разглядывая её.
— Я не выбирала свою судьбу там, — продолжала Софья, глядя прямо в глаза Великой княгине. — Но я выбираю её здесь. Поэтому приняла православие и отослала католического кардинала домой, стоило мне оказаться у тебя в Кремле. — Она улыбнулась уголками рта. — Но ты об этом и сама знаешь. И честно, я ждала вопроса про отравление намного раньше. Почему так долго тянула с ним?
— Хотела посмотреть на тебя со всех сторон, — ответила Мария Борисовна.
— Понять представляю ли я опасность, — более понятным языком, сказала Софья.
Великая княгиня улыбнулась и медленно кивнула.