Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 5 (страница 28)
Я понял, что в это дело лезть не буду. Не моё это. Тут вон какие нюансы, что одна ошибка, и полетим мы все на воздух вместе с мечтами о пушечном дворе.
— Добро, — сказал я, отодвигая лист с его каракулями. — Значит так, Фрол. Будешь главным по зелью. Людей дам, материалы дам. Стройся. Но место выберем вместе.
И вот тут мы сцепились с дьяком.
Мы вышли за стены детинца, туда, где я хотел поставить опасное производство, — подальше от жилых изб, ближе к лесу.
— Не позволю, — упёрся Юрий Михайлович. — Там, у леса, любой лазутчик подберётся, факел кинет и поминай как звали.
— Юрий Михайлович! — возразил я. — Ты понимаешь, что если оно рванёт внутри крепости, то нам никакие татары не понадобятся? Мы сами себя похороним!
— Стены защитят, — бубнил дьяк. — Пристройку сделаем каменную, толстую. Крышу насыпную землёй укроем. Но мастерская должна быть внутри крепости! И я уверен, что Шуйский в этом вопросе будет на моей стороне!
Мы ненадолго замолчали. И тогда я посмотрел на стену крепости.
— Если внутри, — процедил я, — то придётся стену переносить. Делать отдельный двор, отгороженный от остального города валом. Чтобы если рвануло, то сила вверх ушла, а не в стороны.
Дьяк, предложил подняться на стену и осмотреться, где легче всего будет начинать перестройку. И примерно через полчаса брожения мы нашли такое место.
— Расширяй, — махнул я рукой. — Людей тебе дам.
— Я этим буду заниматься? — с удивлением спросил Юрий Михайлович.
Мне аж на душе приятно стало, увидев его выражение лица.
— Но не я же? — вопросом на вопрос ответил я. — У меня стройка литейной мастерской, а у тебя пороховой. В чём проблема? — И язвительным тоном произнёс. — Аль боишься не справиться?
Дьяк прищурился.
— На слабо меня взять пытаешься. — Он сделал паузу. — Тогда и я свою долю с пороха иметь хочу. А то нечестно получается — я строю, а прибыль потом только ты получать будешь.
На моём лице расплылась улыбка. Чиновники что в будущем, что сейчас…
— Я ничего против не имею, — сказал я. Ведь, по сути, пороховая мастерская строилась за счёт казны Великого князя. Стройкой я не буду заниматься, и отвечать за неё тоже. Но вот денежки… денежки, как верно сказал дьяк, будут сыпаться в карман Шуйского, Бледного и мой. И немного поделиться со своей доли я не видел затруднений.
К тому же, когда мастерская заработает, у меня появится небольшой рычаг давления на дьяка. Ведь деньги, помимо жалования из Приказа, ещё и я ему буду платить.
— Хорошо, — сказал я. — Будет тебе небольшая доля. НО! Обсудим мы её, когда всё сделаешь. И чем лучше ты всё обставишь, тем приятнее разговор между нами пройдёт. Понял?
— Понял, — ответил дьяк, даже ещё не понимая, что я его почти посадил на крючок.
И так началась великая зимняя стройка в Курмыше.
Глава 13
Зима в этом году выдалась снежная, но к концу второго месяца после Юрьева дня хватка мороза начала понемногу ослабевать. Нет, до настоящего потепления было ещё далеко, по утрам по-прежнему стоял колючий мороз. Но солнце… солнце уже светило по-весеннему, обещая, что скоро будет тепло.
Однако, дел, как всегда, было невпроворот.
Я же собирался навестить Доброслава. Литейный цех уже не требовал постоянного пригляда.
— Дима, возьми меня с собой, — вдруг прозвучал голос Алёны.
Я оторвался от миски с кашей и посмотрел на жену.
— В литейную? — вытирая губы рушником, спросил я. — Что тебе там делать? Там же грязь, копоть, мужики ругаются через слово, а запах стоит такой, что слёзы на глазах наворачиваются. Поверь, не женское это дело.
— А какое дело женское? — в её голосе скользнула нотка раздражения, которую я нечасто слышал. — У окна сидеть да пряжу перебирать? Скучно мне, Дима. В Курмыше и так пойти некуда, а я уже каждый угол в тереме наизусть знаю.
Я вздохнул. И правда, развлечений тут кот наплакал.
— Ладно, — поднимаясь сказал я. — Только оденься потеплее.
Глаза Алёны тут же загорелись и, поцеловав меня, она побежала одеваться.
Пока мы ехали к реке, я поглядывал на жену. Она смотрела по сторонам, впитывая любую мелочь — как мужики лес трелюют*, как дым из труб валит. Видно было, что ей не хватает не столько зрелищ, сколько жизни, простого движения.
— Как же много брёвен сюда натащили, — выдохнула Алёна, когда мы подъехали к частоколу.
Я кивнул, окинув взглядом горы древесины, возвышающиеся над частоколом.
— Сама знаешь, зима лучшее время для заготовки, — ответил я, натягивая поводья и останавливая Бурана. — Пока снег лежит, волоком тащить сподручнее, да и лес сейчас суше.
Дружинники у ворот, завидев нас, тут же засуетилась, распахивая тяжёлые створки. Я, не дожидаясь, пока кто-то подбежит, спрыгнул в утоптанный, перемешанный с углем снег, и подал руку жене.
Потом мы прошли внутрь периметра. И ещё не успели подойти к главному цеху, как я услышал знакомый голос. Точнее, голос был знакомым, а вот интонации новыми.
— Что ж вы, беспамятные, добро попортили⁈ — слышался мужской крик внутри. — Аль ума не хватило по-людски сработать⁈ Руки вам поотрывать да в задницу вставить, чтоб неповадно было! Если бы я, будучи в учениках, такое непотребство сотворил, меня бы господин… Дмитрий Григорьевич с говном бы смешал!
Алёна округлила глаза и посмотрела на меня с немым вопросом: «Неужели ты вправду такое делал?». Я лишь неопределённо хмыкнул. Фразочка-то моя. Видимо, нахватался Доброслав, пока мы с ним вместе работали.
Мы вошли в мастерскую.
Доброслав стоял спиной к нам, нависая над двумя сжавшимися в комок пареньками-подмастерьями.
Времена, когда он кланялся каждому столбу и думал, когда лишнее слово молвить, прошли. Получение вольной грамоты и осознание собственной незаменимости сделали своё дело… хребет у мужика выпрямился, а голос окреп. Теперь он был мастером, и требовал соответствующего отношения.
— Доброслав, — громко позвал я, перекрикивая шум.
Кузнец вздрогнул, резко обернулся. Увидев нас, он тут же сменил гнев на милость, клещи полетели на верстак, а на чумазом лице расплылась широкая улыбка.
— Дмитрий Григорьевич! Рад видеть! — он отвесил поклон. Потом перевел взгляд на Алёну и поклонился уже ниже. — И тебе здравия, госпожа.
— Рассказывай, что стряслось, — попросил я, подходя ближе к верстаку.
Доброслав ткнул пальцем в расколотую глиняную форму.
— Да сам виноват, не углядел, — честно признал он, не пытаясь свалить вину на пацанов. — Стенку для печки лили. А форма треснула. Опять плохо просушили, торопыги. Чугун пошёл, а она — хрясь! И всё насмарку.
Я кивнул, осматривая брак.
— Обидно. А сколько всего готово?
— Три ещё сделали, целые стоят, остывают, — кивнул он в угол цеха. — Но, вроде, это последние. Зима-то, почитай, кончается, слава Богу. Не надо будет людям в землянках мерзнуть.
— Это добро, — согласился я.
Тема с печками или, как я их называл, «буржуйками», возникла не от хорошей жизни.
На Юрьев день в Курмыш хлынул поток людей. Почти пять сотен душ прошло через нашу заставу. Я, как и планировал, ввёл жёсткий отбор: оставлял только мастеровых, крепкие семьи с мужиками, да тех, в ком видел искру. Таких набралось семей восемьдесят. Остальных пришлось разворачивать.
Однако мои дружинники быстро смекнули, как извлечь выгоду из ситуации. Обездоленные крестьяне, которым отказали в поселении на моих землях, не знали, куда податься в зиму. И мои воины, с моего молчаливого согласия, предложили им выход: идти в обельные холопы.
Жестоко? Возможно. Но это пятнадцатый век. Для многих это был единственный шанс пережить зиму, получив крышу над головой и еду в обмен на свободу. А моим воинам это было подспорье в хозяйстве, пока они службу несут.
Только вот изб на всех не хватало. Пришлось рыть землянки. Вот мы и гнали эти чугунные коробки, чтобы люди не перемёрзли.
Оставив Доброслава воспитывать молодёжь, я повёл Алёну дальше, в «святая святых».
Здесь, у дальней стены, лежала моя гордость и в то же время головная боль. Восемь иссиня-чёрных от масляной закалки орудий стволов, уже с цапфами, готовые к установке на лафеты.
Вот только если пройти чуть дальше, за перегородку, открывалась картина куда менее радужная. Там, в углу, как на кладбище, была свалена груда искорёженного металла.
Больше сорока стволов.
— Сколько же трудов… — тихо проговорила Алёна, глядя на эту груду.