Тимофей Грехов – Рассвет русского царства. Книга 5 (страница 30)

Когда лишние покинули площадь, которой послужило заднее пространство за теремом, я остался лицом к лицу с выбранной полсотней.

— Други! — начал я, глядя им в глаза. — Через несколько седмиц мы выступаем. Этот смотр я провёл сегодня, чтобы у вас было время. Не просто мечи точить, а дела домашние уладить, с родными проститься, да в дорогу собраться без спешки. Мы идём не на войну, но перед очами Великого князя вы должны выглядеть так, чтобы ни у кого из соседей наших и мысли не возникло о том, что можно поживиться за наш счёт.

Я замолчал, давая словам дойти до каждого.

— Есть ли ко мне вопросы? — спросил я громко. — Не мнитесь. Мы идём в дальний путь, и между нами не должно быть недосказанности или обид за пазухой. Говорите прямо.

Строй молчал несколько секунд. Люди переглядывались. Наконец, из задней шеренги, где стояли новоприбывшие поселенцы-воины, раздался голос.

— Дозволь слово молвить, господин?

— Говори, только прежде скажи, как тебя зовут, — попросил я. Как бы я не старался, но запомнить всех по именам у меня ещё не получилось.

— Игнатом меня зовут, — ответил рыжеволосый воин.

— Говори, Игнат, — сказал я.

— Мы токмо пришли в Курмыш, Дмитрий Григорьевич. Ещё не успели толком обустроиться, корни пустить. И вот, значит, пока товарищи наши, что здесь остаются, будут дома себе рубить, печи класть да земли под пашню лучшие разбирать… мы будем сапоги по тракту бить. Вернёмся, а у них стройка идёт, а мы, на пустое место? Обидно выходит, господин.

По рядам прошел гул одобрения.

— Прав ты, Игнат, — громко сказал я. — Дело говоришь. И я эту думу думал.

Я прошёлся перед строем, заглядывая в глаза воинам.

— Слушайте моё слово. Межевание земель начнётся сразу, как только снег сойдёт. Но в поход мы выступим позже, когда дороги просохнут. Так что участки свои вы получите первыми. Я лично прослежу, чтобы те, кто идёт со мной, получили наделы не хуже прочих. Это раз.

Я выставил один палец, затем второй.

— Два. Что до домов… Вы идёте служить мне и роду Строгановых, и я своих людей в беде не бросаю. До начала сбора урожая срубы на ваших участках уже стоять будут. Людей и инструмент я на это дело выделю. Под крышу подведём.

Лица воинов посветлели. Обещание готового сруба — это царский подарок по здешним меркам.

— И три, — продолжил я. — Ты, Игнат, и многие из вас, пришли сюда одни. Семьи ваши где остались? Под Москвой?

— Под Москвой, вестимо, — ответил Игнат.

— Так вот, — я развёл руками. — Поход этот вам на руку. Возьмём с собой телеги. И вы сможете забрать своих жен, детей, родных, и перевезти их сюда под моей охраной, не тратясь на наём телег. Вы не просто на смотр идёте, вы за своим будущим идёте. И за роднёй, чтобы хозяйство крепкое ставить.

Вот теперь я видел, что попал в точку. Напряжение, висевшее над строем, исчезло, сменившись оживлением.

— Любо! — крикнул кто-то из ветеранов.

— Любо! — подхватил строй.

— Раз так, — я кивнул. — Разойдись! Готовьте снаряжение. Чтобы блестело, как у кота… глаза. Свободны.

Глава 14

Когда дружинники, воодушевленные обещаниями земли, начали расходиться, я позволил себе выдохнуть.

И внутренне я ещё раз похвалил себя за принятое решение. А именно, за то, что изначально была у меня мысль собрать в поход только старую гвардию, так сказать, своих «ветеранов». А новичков, присланных Шуйским, оставить здесь, на хозяйстве, под присмотром отца. Мол, пусть лес валят себе и своим товарищам, да караульную службу несут.

Но, хорошенько пораскинув мозгами бессонной ночью, я понял, что так поступать нельзя.

Если я оставлю здесь одних новичков, а костяк уведу, то нарушится баланс силы. Новенькие, ещё не прикипевшие к Курмышу, если так можно выразиться… душой — могут начать качать права, задирать местных или, чего доброго, устроить грызню за лучшие куски земли.

— Разделяй и властвуй, — прошептал я себе под нос старую истину. И в прошлом году я применял тот же принцип, когда ко мне попросились на службу воины из-под Нижнего Новгорода.

Расклад я прикинул такой. В Курмыше за главного остается отец. Ему в помощь остаётся Лёва. Хоть он и рвался со мной, но мало ли… вдруг Великий князь вспомнит его выстрел в глаз медведю, и ещё раз позовёт на службу. Конечно, вероятность такого исхода была крайне низка, но, а если вдруг это произойдёт? То Лёве будет крайне сложно отказаться во второй раз, ибо это может вызвать гнев Ивана Васильевича и его окружения.

Также оставался Глав, который занимался тем, что узнавал подноготную новоприбывших людей. И Ратмир, которому я и Григорий доверяли безоговорочно.

Со мной же в Москву отправятся Богдан, Семён и Воислав.

Закончив со смотром я уже направлялся в сторону терема, предвкушая горячий обед, когда меня окликнули.

— Дмитрий Григорьевич! Постой на минуту!

Я обернулся. Ко мне, семеня по утоптанному снегу и придерживая полу шубы, спешил дьяк Юрий Михайлович Майко.

— Что стряслось, Юрий Михайлович? — спросил я, когда он поравнялся со мной. — Опять тебе людей мало? — предположил я, так как дьяк уже не раз жаловался, что перенос крепостной стены идёт медленно. А то, что стояли морозы или пурга, он в расчёт не брал.

— Да нет, Дмитрий Григорьевич, — отмахнулся он, оглядываясь по сторонам, — Тут дело другое. Письмо мне из Москвы пришло. К нам гость едет.

Я наклонил голову, а брови сами собой поползли вверх.

— Письмо? — переспросил я, делая акцент на этом слове. — Странно. Мне никто не докладывал, что гонец прибыл.

Дьяк замялся, отвел глаза, но, видимо, поняв, что отпираться глупо, признался.

— Так… голубем, Дмитрий Григорьевич. Почтой голубиной.

Я мысленно, очень грязно и витиевато выругался.

— «Голуби! Твою ж дивизию… Как я мог упустить этот момент? И про простейшую средневековую связь забыл!»

Получалось, что у дьяка все это время был прямой и, главное, неконтролируемый мной канал связи с Москвой. Он мог отсылать доносы, получать инструкции, и я об этом ни сном, ни духом.

Это был серьёзный недочёт. И я сделал заметку на память, о том, чтобы позже поговорить на сей счёт с Главом, и послушать как он будет следить за дьяком.

— «Бабу ему надо подложить…» — подумал я.

Тем временем, внешне, я постарался сохранить невозмутимость.

— Вон оно как… — протянул я спокойным голосом. — Умно. Надо будет и нам голубятню завести, дело полезное. Ну, и что же за гость такой важный, что о нем птицы на хвосте приносят?

Юрий Михайлович подобрался.

— Алексей Васильевич Шуйский к нам жаловать соизволил, — изобразил он радость на лице. — Сын воеводы.

Я прищурился.

— И с какой целью, позволь узнать?

— Он прибудет проверить орудия, — скороговоркой выпалил дьяк. — Перед тем, как ты, Дмитрий Григорьевич, отправишься на смотр. А после, значит, вместе с тобой и обозом в Москву поедет.

— Орудия проверить? — я не сдержал скептической ухмылки. — Не понимаю зачем… Ты же сам видел, как они стреляют. Или… — я шагнул к нему вплотную, нависая сверху, — ты что-то другое в донесениях своих голубиных писал? Может, приврал, что пушки кривые, а теперь меня проверять едут?

Дьяк аж побледнел и схватился за нательный крест поверх шубы.

— Вот те крест святой, Дмитрий Григорьевич! Напраслину возводишь! — затараторил он. — Написал я чистую правду, что держат тройной заряд, что бьют огнём получше заморских бомбард. Поверь мне, наоборот, всё в лучших красках расписывал!

— Тогда зачем? — надавил я. — Зачем сюда тащиться сыну воеводы?

— Неведомо мне, — развел руками дьяк, и глаза его забегали. — Воля боярская…

— А если подумать? — внимательно следя за мимикой на лице дьяка, спросил я. И взяв его под локоть, слегка сжал. — Юра, мы с тобой одно дело делаем. Я тебе долю с пороха обещал? Обещал. А ты сейчас мне темнишь. Не хорошо получается, не находишь?

Дьяк сглотнул, покосился на мою руку, потом тяжело вздохнул.

— Дмитрий… есть у меня одна мысль, — заговорил он неохотно. — Но обсуждать своих покровителей, хоть и сына его, невместно мне… мы с тобой знаем друг друга всего ничего, и я, как мне кажется, здраво побаиваюсь на некоторые темы говорить с тобой по душам.

— В этом плане мы с тобой на равных, — сказал я. — Но если тебе будет спокойней, то обещаю, что всё, что бы ты мне сейчас ни сказал, я никому и никогда не скажу. — И, немного подумав, добавил: — Разве что отцу. Идёт?

Дьяк замялся, и я начал давить на него.

— Говори, — строгим тоном сказал я. — Что не так с этим Алексеем? Ни за что не поверю, что он в пушках разбирается лучше мастеров!