Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Пятый вкус (страница 5)

Торт Детского Счастья. Звучит сентиментально, но так оно и есть. Половина тех, кто сейчас орёт в зале, никогда в жизни не пробовала сладкого. Для них кусок этого торта станет воспоминанием, которое они пронесут через всю жизнь.

Я открыл дверь кухни, и шум ударил по ушам.

Зал был набит под завязку. За длинными столами сидели мои курьеры — тридцать с лишним пацанов. Рядом с ними — младшие братья, сёстры, соседские дети. За угловым столом расположились матери. Варя лично проследила, чтобы там всего было не меньше, чем у пацанов.

— Народ! — крикнул я с порога.

Гул стих. Десятки голов повернулись ко мне. На меня уставились блестящие глаза. Кто-то уже стащил лепёшку со стола и жевал, виновато пряча руки под скатерть.

— С праздником вас, бездельники!

Зал взорвался. Заорали, захлопали, застучали кружками. Федька свистнул в два пальца так, что девчушка с косичками на всякий случай вцепилась в кружку с морсом обеими руками.

— Сегодня выходной, — сказал я. — Никаких коробов и маршрутов. Сегодня вы — мои гости, поэтому сейчас вас будут кормить так, что вы неделю ни на что другое смотреть не сможете.

— А завтра? — крикнул кто-то из задних рядов.

— А завтра обратно бегать!

— Тогда давай побольше, чтоб на завтра хватило! — заорал Федька, и зал заржал.

Я кивнул Варе. Она махнула рукой, и официанты пошли.

Из кухни и со двора одновременно понесли деревянные доски, на которых дымился брискет — нарезанный толстыми ломтями, с чёрной перечной коркой и розовой серединой. Следом — рёбрышки в медовой глазури, румяные куры в специях, горы свежих лепёшек, плошки с соусами. Доски ставили на столы одну за другой. Запах повалил такой, что разговоры стихли сами.

Секунды на три.

— Это что, целая корова⁈ — заорал мелкий пацан лет десяти, увидев ломоть брискета размером с его голову.

— Это грудинка, дурень, — авторитетно поправил Федька. — Я такую в доставке возил, знаю.

— Ты возил, а я ем! — мелкий схватил кусок обеими руками и впился зубами.

— Эй, а соус? Соус бери, вон в плошке!

— Да мне и так вкусно!

— Без соуса не считается, Александр говорил!

— Я не говорил, что не считается, — вставил я. — Я говорил, что с соусом вкуснее.

— Вот! — Федька ткнул мелкого пальцем. — Слышал? Макай давай!

Мелкий обмакнул ломоть в чесночный соус, откусил и замер с таким лицом, будто ему только что открыли главную тайну вселенной.

— Ну? — спросил Федька.

— Отвали, — сказал мелкий с набитым ртом. — Я занят.

По всему залу творилось то же самое. Пацаны хватали мясо руками, рвали зубами, перемазываясь соусом по уши.

— Александр! — позвал голос от дальнего стола. Вихрастый курьер лет двенадцати, тянул руку, как в школе. — Александр, а курицу можно с хлебом есть?

— Можно.

— А с соусом и с хлебом?

— Можно.

— А если я в лепёшку мясо заверну и соусом полью?

— Ты только что изобрёл шаурму, — сказал я.

— Чего изобрёл?

— Неважно. Заворачивай.

Пацан завернул, откусил и застонал от восторга. Через минуту полстола заворачивало мясо в лепёшки — идея разнеслась, как пожар.

Гришка ходил между столами с видом генерала, инспектирующего войска. Проверял, все ли получили порции, всем ли хватило морса, никого ли не обделили. Увидел, что у одной девочки нет лепёшки, нахмурился, развернулся на пятках и через полминуты притащил ей три штуки.

— Держи, — сказал он серьёзно. — Заворачивать умеешь?

Девчонка помотала головой.

— Смотри, — Гришка взял лепёшку, положил кусок курицы, полил соусом, завернул трубочкой и протянул ей. — Вот так. Просто.

Она откусила, и глаза у неё стали круглыми.

— Вкусно, — прошептала она.

— Конечно вкусно, — сказал Гришка. — Это же Веверин.

Он произнёс это с такой непоколебимой уверенностью, будто назвал закон природы — вода мокрая, огонь горячий, еда Веверина вкусная. Спорить тут не о чем.

Я стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на всё это. На чумазые счастливые лица, руки в соусе и кружки с морсом, которые стукались друг о друга, проливая красные брызги на скатерть. На официантов, которые привычно сновали между рядами.

Мясо смели почти подчистую. Пустые доски, вылизанные плошки из-под соуса, крошки от лепёшек — вот и всё, что осталось от горы еды, которую мы готовили с рассвета. Счастливые дети откинулись на лавках, с масляными глазами и перемазанными соусом физиономиями. Мелкая девчонка с косичками уснула прямо за столом, уткнувшись щекой в скрещённые руки. Федька расстегнул ворот кафтана и блаженно уставился в потолок.

Я встал, налил себе сбитня и поднял кружку.

— Ребят, — сказал я. — Я хочу за вас выпить. За каждого. Помните как все начиналось? Тогда говорили: что за чудик из Слободки мальчишек с коробами по городу рассылает.

Пацаны заулыбались. Помнили.

— А сейчас у нас тридцать курьеров, полгорода заказывает доставку, и вас знает каждая собака от Торговой до порта. Вы честно работаете, зарабатываете и несёте деньги домой. Я хочу, чтобы вы знали — я горжусь вами, пацаны. Серьёзно. Без вас ничего бы этого не было.

Я поднял кружку выше.

— За вас. За тех, кто бегает. За тех, кто кормит.

Пацаны подхватили кружки, застучали друг о друга, загалдели. Федька заорал «За Веверина!», кто-то подхватил, и пошла цепная реакция — «За Веверина! За Веверина!» — пока я не хлопнул ладонью по столу.

— За вас, я сказал, не за меня! Уши у вас не работают, что ли?

Заржали снова.

Когда немного улеглось, из-за дальнего стола подал голос Ванька — вихрастый курьер лет двенадцати.

— Александр, а правда, что в городе школу строить будут?

Я посмотрел на него.

— Где слышал?

— Да все говорят. На Торговой мужики обсуждали. Мол, Совет денег дал, будут учить буквам, цифрам, всякому такому.

— И что?

— А у нас будет? — встрял Федька с другого конца зала. — Ну, тут, в Слободке? Чтоб своя?

— Я вот считать умею, но криво, — продолжил он, и наглая ухмылка на его мордочке сменилась серьёзным выражением. — Деньги считаю, не обманут, а если побольше цифры — плыву. И буквы не все знаю. Мамка говорит, без грамоты далеко не уедешь.

— Мамка у тебя умная, — сказал я.

— А я вообще читать не умею, — подал голос мелкий, тот самый, который первым вцепился в брискет. — Ну, своё имя могу написать и «Веверин» на вывеске разбираю. А больше — нет.

— Я умею, — вставил Гришка со своего табурета. — Меня Александр научил. И считаю до тысячи.