Тимофей Афаэль – Шеф с системой. Пятый вкус (страница 3)

Из-за передней повозки вышли двое. Первого Белозёров узнал сразу — Илья Петрович Вершинин. Лис, чьи руки были в каждом крупном деле города последние тридцать лет. В дорожном плаще поверх дорогого кафтана, без оружия, с лёгкой улыбкой на тонких губах. За ним — Дмитрий Фомич Голицын.

Белозёров почувствовал, как немеют пальцы на рукояти кинжала.

— Вершинин, — выдавил он. — Какого чёрта?

— Еремей Захарович, — Вершинин подошёл на три шага и остановился. Руки его были сложены за спиной, голова чуть наклонена. — Куда же ты в такую непогоду? Ночь, дождь, грязь. Простудишься, не дай бог.

— Не твоё дело, — Белозёров крутил головой, пытаясь сосчитать людей. — Я свободный человек. Еду, куда хочу.

— Свободный, — повторил Вершинин задумчиво. — Конечно, свободный. Только вот какая незадача, Еремей Захарович. Свободный человек обычно не грузит золото в телегу посреди ночи и не бежит через Северные ворота, как крыса с тонущего корабля.

Белозёров дёрнулся.

— Откуда ты…

— Десятник на воротах, — подсказал Голицын из-за плеча Вершинина. — Ты его купил месяц назад, а мы купили его вчера. Недорого, кстати. Ты переплатил.

Белозёров медленно опустил кинжал. Руки тряслись, и он надеялся, что в темноте этого не видно.

— Чего вы хотите? — спросил он, и голос его скрипнул.

Вершинин помолчал, глядя на него с той самой улыбкой, от которой у Белозёрова всегда сводило зубы.

— Помнишь разговор в кабинете Михаила Игнатьевича, Еремей? — спросил он мягко. — Ты тогда перед Вевериным сидел, каялся, грехи признавал. Трогательно было, душевно. Мы с Дмитрием Фомичом прямо растрогались.

Белозёров побледнел.

— Вы…

— За стенкой стояли, — кивнул Вершинин. — Каждое слово слышали. Про убийцу — слышали. Про стилет — слышали. Про отравление в камере и поджог трактира, про купленную стражу, серых плащей, которые собирались детей-курьеров лупить, — тоже слышали.

Он загибал пальцы, и с каждым загнутым пальцем Белозёров становился бледнее.

— Этого хватит на верёвку в любом городе державы, если мы подтвердим, а мы подтвердим. Не отвертишься.

Белозёров оглянулся на Демьяна. Начальник охраны сидел на козлах. Двое людей Вершинина стояли по бокам от него, положив руки на рукояти мечей. Демьян не двигался. Он был тупой, но не настолько тупой, чтобы дёргаться, когда вокруг десять вооружённых людей.

— Что вам нужно? — повторил Белозёров.

Вершинин посмотрел на телегу.

— Сашка просил построить школу и приют. Помнишь? Мы обещали найти деньги. Совет Господ слово держит. Только вот деньги в городской казне считать — дело долгое. А тут ты сам их собрал, упаковал и на тракт вывез. Удобно, Еремей Захарович. Прямо как в руки подал.

Белозёров понял.

— Нет, — прошептал он. — Нет, вы не посмеете. Это моё золото. Моё!

— Твоё? — Голицын вышел вперёд, и его мёртвые глаза уставились на Белозёрова в упор. — Откатами с ярмарок — твоё? Взятками от купцов — твоё? Слезами Города, который ты доил как корову, — твоё?

Белозёров открыл рот и закрыл. Голицын стоял перед ним, и от этого тихого человека с мёртвым взглядом веяло такой неподъёмной силой, что хотелось отступить, вжаться в телегу, провалиться в грязь.

— Разгружайте, — бросил Вершинин через плечо, и люди в кожаных доспехах деловито, без суеты полезли в телегу. Рогожа полетела на землю, мешки с соломой — следом. Сундук с золотом подняли вчетвером, крякнув от тяжести, и понесли к передней повозке. Маленький сундучок с камнями подхватил один человек и передал Голицыну. Тот открыл, заглянул внутрь, кивнул и захлопнул крышку.

Всё заняло минуты три. Они работали быстро, слаженно, как будто репетировали.

Белозёров стоял в грязи и смотрел, как его золото перетаскивают в чужие повозки. Кинжал висел в безвольно опущенной руке. Дождь заливал лицо.

Когда последний сундук лёг на чужую повозку, Вершинин подошёл к Белозёрову и заглянул ему в лицо.

— Беги, Еремей, — сказал он тихо. В его голосе не было ни злобы, ни торжества. — Беги быстро и не оглядывайся. Завтра на рассвете Совет Господ объявит, что посадник Вольного города оказался казнокрадом, бросил свой пост и позорно сбежал под покровом ночи. Твоё кресло уже пустое, Еремей.

Он помолчал и добавил ещё тише:

— А если где-нибудь всплывёшь и откроешь рот — мы достанем показания про убийцу и все остальное. И тогда тебя повесят.

Вершинин отступил на шаг.

— Пошёл вон.

Белозёров стоял. Дождь лил по его лицу, стекал за воротник, мочил плащ. Кинжал выскользнул из пальцев и воткнулся в грязь рукоятью вверх. Он даже не заметил.

Вершинин развернулся и пошёл к своей повозке. Голицын — за ним, не оглядываясь. Люди в кожаных доспехах растворились в темноте так же бесшумно, как появились. Повозки тронулись и заскрипели обратно к городским воротам.

Через минуту на грязном тракте за Северными воротами Вольного города остались только двое.

Белозёров и Демьян. Пустая телега. Мокрый плащ. Кинжал в грязи.

Бывший посадник. Бывший глава Гильдии. Бывший хозяин города.

Белозёров медленно поднял голову и посмотрел назад, на тёмные стены Вольного города.

Дождь лил. Где-то далеко, за стенами, спал трактир «Веверин» с резным драконом над входом.

Белозёров стоял на тёмном тракте и не двигался. Идти было некуда.

Крыса сбежала с корабля.

Но тонуть ей пришлось прямо у причала.

Глава 2

Выходной.

Странное слово для человека, который в прошлой жизни не знал выходных. В мишленовском ресторане выходной — это день, когда ты работаешь не шестнадцать часов, а двенадцать. Но здесь, в Слободке, я решил, что сегодня всё будет по-другому. Наш трактир сегодня закрыт, а на двери висит табличка, которую Гришка лично написал кривыми буквами: «Закрыто. Праздник».

Праздник для тех, кто его заслужил.

Я стоял на кухне и взбивал белки привычными движениями. Венчик ходил по миске кругами, белая масса густела, набирала воздух, поднимаясь шапкой. Рядом со мной на табурете сидел Гриша, свесив ноги, которые до пола не доставали, и смотрел на мои руки с таким вниманием, будто я разминировал бомбу.

— Видишь, как пена меняется? — сказал я, не останавливая руку. — Сначала жидкая, потом начинает держать форму. Вот этот момент, когда она перестаёт стекать с венчика, — это называется мягкие пики. Запомни.

— Мягкие пики, — повторил Гриша серьёзно и нахмурился. — А жёсткие?

— Жёсткие — это когда ты перестарался и белок стал зернистым. Тогда выбрасывай и начинай заново.

— Выбрасывать? — Гришка посмотрел на меня с ужасом. — Яйца же! Еда же!

Я потрепал его по макушке.

— Тогда съедай сам. Яйца дешевле чем испорченный торт. Лучше потратить три яйца на учёбу, чем запороть целый корж.

Гриша обдумал это и кивнул с видом человека, который принял сложное экономическое решение.

— А почему они поднимаются? — спросил он, заглядывая в миску. — Белки же жидкие, а становятся как облако.

Я усмехнулся. Шестилетний пацан задавал вопросы, которые половина поваров в моей прошлой жизни даже не думала задавать. Они просто взбивали, потому что в рецепте написано «взбейте». А этот хотел знать — почему.

— Потому что ты вбиваешь в них воздух. Белок внутри как сетка. Когда ты его взбиваешь, эта сетка растягивается и ловит пузырьки воздуха. Чем больше пузырьков — тем пышнее масса. Когда поставишь в печь, жар раздует эти пузырьки ещё сильнее, и бисквит поднимется.

— А если сетка порвётся?

— Тогда бисквит осядет и станет плоским, как блин. Поэтому нельзя хлопать дверцей печи, нельзя стучать по столу и вообще — пока корж в печи, ходи на цыпочках.

Гришка посмотрел на свои ноги, потом на печь и кивнул со всей серьёзностью, будто получил боевой приказ.

Я вылил белковую массу в миску с мукой и начал аккуратно вымешивать снизу вверх. Лопаткой вымешивать, а не венчиком. И нужно мешать нежно, как будто тесто живое.

— Вот тут главное не торопиться, — сказал я. — Видишь, я не мешаю кругами? Я поднимаю снизу вверх. Если мешать как попало — ты выбьешь весь воздух, который только что набил и пышного коржа не будет.