Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 55)
Правда, Паасикиви предупреждал, чтобы русских зря не раздражали, и осуждал всяческие демонстрации как ненужные и опасные. Его линией была классическая реальная политика, хотя он по своему складу был моралистом. Однако политика, по его мнению, была искусством, и слепая принципиальная политика могла обернуться против своих же собственных целей.
Если же под «финляндизацией» подразумевается не собственно внешнеполитическая доктрина Финляндии, которой безукоризненно и разумно должна следовать маленькая страна, а явления, сопутствующие этой политике, которые привели к утверждению целесообразности в качестве единственной достойной моральной цели и к отрицанию абсолютного морального мерила в политике, то можно отметить, что перелом в этом отношении произошел в период Кекконена. Парадоксально, что внешнеполитическая линия Финляндии развивалась так, что она стала принимать черты ортодоксальной церкви: разумные идеи и удачные политические ходы теряли гибкость и превращались в догмы, история прочитывалась задом наперед в свете нового Евангелия, целесообразность считалась моралью, другие мнения считались преступлениями или глупостью.
По-моему, «финляндизацию» как отрицательное явление можно считать политической культурой периода правления Кекконена, в которой отношения с СССР стали главным средством власти. Этих «доверительных» отношений стремились достичь разными путями, и возникла собственная традиция, при которой считавшееся основой национальных интересов доверие тоталитарного государства возвели в абсолютную ценность. Эта политическая культура через средства массовой информации влияла на восприятие как современного положения, так и истории Финляндии. Борьба на политической арене нередко сопровождалась соперничеством за дружбу и доверие восточного соседа.
Одной из особенностей политической культуры «финляндизации» была слабость или полное отсутствие оппозиции. Во внешней политике не могло быть даже мысли о возможности отклонения от «общей линии», и подозреваемые в этом демонизировались. В период президентства Паасикиви внутриполитическая платформа была довольно пестрой, но внешняя политика еще не стала решающим политическим ударным оружием. Особенно избегал такой политики президент. В период Кекконена ситуация изменилась. Решающими событиями в этом отношении были «Ночные заморозки» 11958—59 гг. и «Нотный кризис» 1961—62 гг.74 75
В результате этих кризисов личное положение Кекконена в качестве доверенного лица Москвы укрепилось, и одновременно был получен наглядный урок того, что Москва имеет право вето на решения правительства и президента Финляндии. Согласно высказыванию Никиты Хрущева, Финляндия, конечно, была вольна поступать во внутренних делах так, как хотела, но и у Советского Союза была свобода реагировать на это соответствующим образом. В связи с «Нотным кризисом» глава соседней страны оценил Кекконена как надежного друга, а его противников назвал ненадежными. Эта же оценка касалась и сторонников кандидатов в президенты. В эти годы политическая элита выучила правила игры, главным из которых было заслужить доверие соседа первым.
Во время «Нотного кризиса» Кекконен проявил себя как суверенный мастер внешней политики, и социал-демократическая партия, которая, объединившись с коалиционной, пыталась сместить его с поста, вынуждена была уступить. За это в 1966 г. социал-демократы вошли в правительство. В 1968 г. коалиционная партия еще осмелилась выставить своего кандидата в президенты, но в 1970-х гг. все значительные партии уже соревновались в поддержке личности Кекконена.
Одной из особенностей политической культуры «финляндизации» было частое общение с официальными представителями СССР. Согласно так называемой русской «домашней системе», у всех известных политиков и у некоторых других функционеров в советском посольстве на Техтанкату были свои доверенные лица. По воспоминаниям работников КГБ, этот институт был старой традицией и частично уходил корнями в 1930-е гг. Делами социалистических партий, то есть коммунистов и социал-демократов, занимался международный отдел ЦК КПСС, а буржуазными партиями — КГБ. Посол, как правило, занимался чисто государственными контактами, хотя в некоторых случаях его интересы простирались значительно дальше.
По мнению бывшего работника ЦК КПСС Анатолия Смирнова, этот отдел управлял всей Финляндией, которую и без того почти считали одной из республик СССР и которую заставляли плясать под дудку Кремля.
Эта оценка, конечно, явно преувеличена, как и мнение Ханну Рауткаллио, который считал, что в качестве президента Кекконен представлял «интересы советской власти», забивая мяч в свои ворота.
То, что это не соответствовало действительности, совершенно понятно уже в свете подсчета голов. Финляндия никоим образом не была советской республикой. КПСС, правда, пользовалась значительным влиянием в Финляндии через систему «домашних русских», она финансировала некоторые газеты и партии, начиная от «Paivan Sanomat»76 до «Tiedonantaja»77. Публикуемые ею статьи были прямым вмешательством в политику Финляндии. Однако окончательное решение всегда оставалось за финнами. Основная идея Кекконена была далеко идущей: финны могли себе позволить вести переговоры, когда они добровольно делали то, что было в интересах СССР, и тогда они имели возможность отстаивать свою точку в менее существенных делах. Прямое вмешательство СССР, особенно официальное, в первую очередь могло навредить ему самому. Но в яростной борьбе за место под солнцем доверия финские политики создали политическую культуру «финляндизации». Они сделали это сами. Во многом, например в переоценке истории и в дискриминации «антисоветизма», они сделали больше, чем смог бы сделать сосед. Для СССР Финляндия была витриной, которую надо было содержать в хорошем состоянии. Она могла стать примером для других. Кроме того, внешнеполитическая «финляндизация» Западной Европы казалась многообещающей, во всяком случае в угрожающих картинах местной оппозиции в Западной Германии в 1970-х гг.
СССР, таким образом, прямо не вмешивался в дела Финляндии, «финляндизация», по сути дела, была домашним продуктом.
Может быть, в игре в кошки-мышки Финляндия выступала в роли Джери, который издевался над большим Томом, как предположил Юрий Дерябин78, который непосредственно наблюдал за развитием событий.
Возможно, следует сказать, что в период «финляндизации» отношения между Финляндией и СССР с точки зрения их взаимных интересов были очень удачными во многих отношениях. Финляндия понесла, главным образом, лишь моральный ущерб, но и в этом финны были виновны сами, их никто к этому не принуждал. В так называемых «Письмах с мельницы»79, опубликованных в президентский период Кекконена — что само по себе уникально, — обращает на себя внимание, как Кекконен болезненно реагировал на то, что его патриотизм подвергся сомнению.
Вполне вероятно, что речь шла о неприятии того, что свидетельствовало о том, что его политика действительно была разрушением души финского народа. Следует, однако, считать вероятным, пока не будет доказано обратное, что Кекконен верил в то, что его политическая деятельность была во благо отечества.
Возможно, он действовал искренне даже тогда, когда вмешивался в историографию, возлагая вину за финско-советские войны на Финляндию и возвеличивая Ленина за признание независимости Финляндии.
Одним из наиболее значительных сопутствующих явлений политической культуры «финляндизации» было такое представление об истории Финляндии, которое, особенно на популярном уровне, стало незаметно согласовываться с официальной советской точкой зрения. С этим было связано представление об СССР как о процветающей великой державе, которую не следовало критиковать и система которой основывалась на глубоко демократичном характере.
Этот взгляд на историю не был, конечно, личным достижением Кекконена, во всех своих составляющих он не был даже чисто финским явлением. Послевоенное поколение, которое во всем западном мире переживало леворадикальное пробуждение, повсюду стремилось абстрагироваться от истории и рассматривать прошлое с радикальных, так называемых «безкорневых» позиций. То, что в Финляндии к этому добавилось еще отождествление с легитимными интересами бывшего врага и уничижение собственной истории, в той или иной степени было логичным, так же как маоизм во Франции или терроризм в Германии.
Со времен «финляндизации» Финляндия все еще считается лучшим знатоком России. Для этого, конечно, есть определенные основания. Финляндия занимала одно из первых мест во внешней торговле СССР с капиталистическими странами. Сотни и тысячи финнов работали на строительных объектах СССР, было много и других контактов. Считалось, что финны знали, как следует вести себя с русскими, и благодаря этому знанию они добивались успеха.
В то же время академическое изучение СССР было в Финляндии очень незначительным, и на финском языке практически не издавалась никакая западная научная литература о восточном соседе. Лишь несколько маленьких издательств героически издавали памфлеты и другую литературу, доверие к которой в тогдашней информационной системе Финляндии приближалось к нулевой отметке.