Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 57)

Так называемая «десталинизация» не затронула основ сталинской системы. Согласно ей, «ликвидация эксплуататорских классов» была действительно необходимой и правильной мерой. Новое и совершенное социалистическое общество смогли построить уже к 1936 г. Внешняя политика СССР всегда была правильной, отражавшей объективные интересы всех трудящихся мира и т. д. Естественно, что сталинская конституция 1936 г. до 1977 г. сохранилась без изменений. «Десталинизация» продолжилась на XXII съезде КПСС в 1962 г., когда Хрущев в так называемом «секретном докладе» раскрыл некоторые сведения о том, в каких огромных количествах Сталин уничтожал верных коммунистов. Это, естественно, было непростительной «ошибкой», и тело Сталина вынесли из Мавзолея. Для затуманивания истинной роли Сталина начали усиленно раздувать культ Ленина, что в свое время начал Сталин. Однако любому критическому наблюдателю было ясно, что советская система была прежде всего делом рук Сталина, точно так же как было ясно, что ее ближайшая история была диктатурой Сталина. Толкование истории по «Краткому курсу» сохранялось, по сути дела, до самой перестройки. Важнейшим отличием было то, что имя Сталина было почти совсем забыто, хотя его заслуги и превозносились.

После падения Хрущева власть вскоре перешла к Брежневу и его ближайшему окружению, которое относилось к поколению 1937 г. Эта когорта получила образование в советское время и сделала карьеру во время бурных лет первой пятилетки и коллективизации. В 1937 г. она сменила своих начальников, которые стали жертвами чисток. В целом новые властители активно участвовали в критической кампании весны 1937 г., предполагавшей чистки и ликвидации. Основу их мировоззрения составлял «Краткий курс», и они воевали с именем Сталина. Его представители заполнили ЦК и Политбюро и ушли из власти на пенсию или в могилу лишь в конце 1970—80-х гг. В эту когорту входили как Суслов и Пономарев, так и другие идеологи, мышление которых не изменилось с тех пор, когда Сталин в 1930-х гг. написал «Вопросы ленинизма». В этом не было ничего странного, так как марксизм-ленинизм предполагал, что истина в основном уже известна.

Брежневское поколение испытывало явный интерес к сталинизму, которому они были всем обязаны и в создании которого они участвовали. Вернуть славу и честь Сталину хотели начать в 1969 г. к его 90-летию. Но от этого пришлось отказаться из-за реакции в «братских странах». Однако без особого ажиотажа наследие Сталина все-таки сохраняли. В действительности Сталин и то, что он представлял, было очень популярно, хотя его имя и нельзя было прямо упоминать. С точки зрения диалектики в этом не было проблемы, так как она предполагала единство противоположностей, однако с точки зрения нормального человека ситуация была шизофреничной.

Кимо Рентола сравнивал наследие сталинского террора в КПФ с инцестом. Это была грязная тайна внутри семейного круга, о которой знали, но о которой нельзя было говорить.

Коммунизм часто сравнивают с религией, и это сравнение во многом справедливо. Для великого дела можно пожертвовать всем, не теряя веры и не спрашивая о численности жертв.

И тем ужаснее был момент осознания того, что все на самом деле было совсем другим, чем казалось. Героизм оборачивался преступлением, величие трагикомедией, а идейность легковерием.

Как уже говорилось, Сталин высоко ценил веру. В «штабе» партии не было места «маловерам». Подобные моменты искушения, сомнения, как известно, были присущи всем верующим, святым и даже самому Христу. Правомочность коммунизма в конечном итоге носила потусторонний характер: коммунистического общества еще нет, но в будущем оно будет построено, и именно благодаря этому все жертвы оправданны, и ни одна из них не будет слишком велика.

Согласно этой логике, тайстовская молодежь пренебрегала жертвами сталинизма и даже не очень интересовалась ими, ведь они относились к прошлому, а сейчас локомотив социализма был на пути к будущему.

Несмотря на величие цели, и самых верных сталинистов иногда посещали сомнения.

Тойво Антикайнен, вернувшись после Зимней войны в СССР, удивлялся тому, что там происходило: офицеры щеголяли в форме, в Стране Советов появились классовые различия. Однако самым странным было то, что ряды его друзей поредели. Получивший международную известность во время судебного процесса «северный Димитров» пытался понять, в чем дело, но вскоре погиб в авиакатастрофе.

Даже Маури Рюомя, который, вероятно, лучше других известных финнов отвечал сталинистским критериям, в 1941 г. написал письмо, в котором отрекся от политики Москвы. Однако очень скоро он вернулся в ряды верных сталинистов.

Инкери Лехтинен, которая в годы террора потеряла отца и двух мужей и, как принято было, вынуждена была отречься от них, хотела выйти из партии, когда из Москвы пришло известие об осуждении ошибок Сталина. Ее считали благочестивой, как монахиню, и напрасно было предполагать, чтобы она цинично осудила своих близких. Миллионы людей в СССР были вынужены отрекаться от своих близких, и трудно сказать, с каким настроением это делалось. Иногда мотивы, очевидно, были такими же, как у военнопленных: в силу необходимости можно было сказать что-то, чтобы сохранить жизнь.

В целом в кругах КПФ очень не хотели говорить о сталинских чистках. Нетрудно догадаться, что во многих случаях это было обусловлено тем, что они сами сложили оружие перед партией и осудили товарищей либо перед их ликвидацией, либо после.

Как отметил Кимо Рентола, вопрос о терроре в КПФ принял гигантские размеры. Жертв было не несколько дюжин, а тысячи, и среди них все имели знакомых или родственников.

В 1960-х гг. в руководстве КПФ власть ушла из рук сталинистов, но после этого они организовали партию в партии в духе подлинного ленинизма. Неудивительно, что они постоянно пользовались поддержкой Москвы. Ведь сталинистское крыло построило свое существование на верности, интересы Москвы, то есть «магическая» генеральная линия, были для него тем же самым, что и свои, а также интересы всего прогрессивного человечества. Этим людям не надо было предавать страну, они верили, что, служа Москве, они наилучшим образом служат ей. Такая великая вера в гармонию национальных интересов разных стран позднее проявилась разве что среди сторонников ЕС.

Сталинисты состарились в 1960-х гг., и в «Helsingin Sanomat» была опубликована карикатура на революционеров в «инвалидных колясках», которые могли попасть на баррикады, если бы их туда подняли. Но в конце 1960-х — начале 1970-х гг. в партию пришло много молодежи, которая нашла духовное пристанище именно в сталинистском крыле партии, которое до сих пор не согласилось отчитаться о сталинизме.

Брежневский СССР в значительной степени основывался на сталинистской идеологии, которую он облекал в одежды ленинизма. Слово «сталинизм» не было в употреблении, и официально говорилось, что такого «изма» и быть не могло, существовал лишь научный социализм и его реальное воплощение. Это был один из способов сказать, что в ленинизме речь шла именно о сталинизме.

В Финляндии интеллигенция вначале была довольно наивной или, если сказать прямо, — вульгарной. Рауно Сетяля в 1970 г. опубликовал произведение «Исповедь неосталиниста». Сам он хорошо знал дело, и его произведение превозносилось в соседней стране без упоминания названия, которое считалось ошибочным.

Брежневизм, как было сказано, был настоящим постсталинизмом, который отличался от своего прообраза прежде всего масштабом применения открытого насилия. Это можно объяснить структурным насилием, которое делало невозможным настоящую гражданскую активность. В атомизированном обществе у личности не было никаких возможностей против тоталитарного государства.

Реальный социализм, конечно, в определенный период пользовался у народа довольно значительной популярностью. Так, казалось, обстояло дело в начале 1960-х гг. Популярность, вероятно, могла основываться на описанном Александром Зиновьевым факте, что социалистическая система тогда предлагала легкую и надежную жизнь почти всем. Роскоши не было, но нормально существовать можно было, почти ничего для этого не делая. По мнению Зиновьева, для простого человека это было почти райским существованием, которое давало возможность реализовывать самого себя, не утруждая никаких своих способностей. Некоторые представители интеллигенции начали критиковать систему в середине 1960-х гг., выступая тогда еще за «подлинный социализм» и против искажений «реального» социализма. Имеющиеся материалы показывают, что вера широких слоев народа в будущее реального социализма серьезно пошатнулась лишь в середине 1970-х гг. из-за продовольственного кризиса.

Брежневское общество было однообразно серым. В нем вряд ли можно было найти что-нибудь красочное, кроме пышных военных парадов, если можно считать их таковыми. Печать была заполнена восторженными эпитетами и превосходными степенями, которые функционеры использовали со всей изобретательностью для самовосхваления, но будни были однообразными и унылыми, как их ни восхваляли.

В начале 1970-х гг. в Финляндии случилось почти невероятное: студенты стали лавинообразно поддерживать постсталинистский брежневизм. Они нашли в нем источник света и воодушевления и в эйфории бросились вместе с коммунистами безоглядно поддерживать линию Москвы и в качестве лозунга взяли слова Куусинена начала 1920-х гг. Тогда он сказал, что «безоговорочная поддержкам СССР является критерием каждого настоящего коммуниста».