Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 58)

Возведение некритичности на пьедестал не могло не напоминать девиза, написанного на ремне эсэсовцев Unsere Ehre heisst Treue («Вера — наша честь»).

Что могло стать причиной такой некритичной лавинообразной популярности, которая вскоре перевернула как сознание студенческих кругов, так и всю культурную жизнь Финляндии? Может быть, в реальном социализме наступил значительный прогресс? Может, были предложены новые общественные инновации или произошли удивительные экономические чудеса? Может, социалистический лагерь показал свое превосходство в устройстве межгосударственных отношений?

Ничего подобного не произошло. Произошло, скорее, обратное. Выдвинутая в 1961 г. программа строительства коммунизма потерпела явное фиаско, и о том, чтобы обогнать Америку в чем-либо, кроме производства вооружения и некоторых видов сырья, а также в некоторых отраслях тяжелой промышленности, не говорилось больше ничего. «Социалистический лагерь» был расколот: на советско-китайской границе стреляли и боялись полномасштаных военных действий. Чехословакия оставалась в социалистическом лагере лишь с помощью танков. Интеллигенция в СССР вообще относилась к социализму, в том числе советскому, критически. В начале 1970-х гг. невозможно было представить советского человека, которого бы уважали в интеллигентских кругах и который бы одновременно был фанатичным приверженцем генеральной линии партии и готов был подписаться подо всем, что исходило со Старой площади. Ирония состоит в том, что в Финляндии в середине 1970-х гг. таких людей были тысячи, и в культурных кругах легко было прослыть умным человеком, цитируя речи Брежнева или передовицы «Правды», которые, благодаря газете «Tiedonantaja», можно было читать на финском языке. Для этого не требовалось даже изучать русский язык.

В так называемом «тайстовстве» бросается в глаза неожиданный рост популярности брежневской идеологии и необычная некритичность ее сторонников. Теперь «тайстовство» сравнивают с АКСовством, и, конечно, определенное родство трудно отрицать. Однако «тайстовство» при всей своей некритичности еще более неразумно, чем его предшественник, и, кроме того, явно настроено на служение чужой власти и подчинение ей. Такого нельзя было сказать про АКС, хотя у финских ультраправых в целом были симпатии в отношении как Германии, так и Италии, и центральная криминальная полиция следила за ними.

Если принимать во внимание непопулярность идеи коммунизма в академическом мире в 1940-50-х и даже начале 1960-х гг., непонятно, почему она вдруг стала популярна тогда, когда, с точки зрения специалистов, она, казалось, уже изжила себя. Со стороны кажется, что студенческая молодежь Финляндии утратила духовные способности и у нее наступило помрачение разума, Verniehtung des Verstandes, которое в Германии предшествовало приходу Гитлера к власти.

С 1950-х гг. молодежь не особенно интересовалась политикой. Обветшавшие патриотические лозунги, по представлениям того времени, больше угнетали, чем вдохновляли, а поддержка коммунизма была убедительным признаком духовной темноты.

В Финляндии, как и во многих других странах, свет искали в аналитической философии. В Англии она была средством борьбы демократии против тоталитаризма, о чем свидетельствует сокрушительная критика историзма Карлом Поппером. В чистом виде суровый логический анализ можно было применять и в других целях. Бертран Рассел, чьи произведения переводились и на финский язык, доказывал разумность пацифизма и бессмысленность сексуальных табу.

Прямое влияние философии логического анализа прослеживалось в литературном модернизме, который отмежевался от устремлений в духе романтизма и классицизма предыдущего поколения. Литературный модернизм был аполитичным, но именно он был духовной почвой для культурного радикализма 1960-х гг., который затем вылился в неосталинистское «тайстовство».

После эгоцентичного модернизма и гедонизма 1950-х гг. молодежь все больше увлекалась разъясняющим мир обществоведением.

Ристо Алапуро обратил внимание на то, что вошедшая в моду в Финляндии в 1960-х гг. социология играла особую роль в зарождении молодежного радикализма. В то время социология особенно занималась изучением масс. Личность с точки зрения науки не была в почете, она сама по себе была совершенно ничтожной величиной, так как общественные закономерности осуществлялись лишь на уровне масс. При изучении мнений в качестве объекта исследования брали большой представительный объект (множество), в котором было около тысячи человек. Общественные науки также были очень заинтересованы в измерениях и хотели, чтобы результат был по возможности «точным». История как наука в той ситуации по сравнению с общественными науками оказалась оттесненной на задний план, ведь она была в состоянии лишь конструировать «конструктивные целостности» и выявлять ход событий, которые, согласно новым взглядам, не относились даже к сфере науки, по своему характеру не были повторяющимися.

Социология же утверждала, что она является наукой о закономерностях общественного развития. На основе общественно-научного мышления было просто понять, что личность была продуктом своего общества и что, если хотели, чтобы она изменилась, необходимо было изменить общество. Человек «жил в системе», как сказал Ханну Таанила, а систему можно было изменять. Если хотели радикальных преобразований, то «систему» нужно было менять радикально. На популярном уровне это можно было выразить лаконично: ничего не изменится, если не изменится все.

В 1960-х гг. популярность «реального» социализма среди финской молодежи не была очень высока. Наоборот, коммунистическое молодежное движение шло на убыль, и оно не имело отклика в студенческих кругах. Зато с середины десятилетия очень популярны стали так называемые «новые левые», в основе идеологии которых были различные социологические теориии, в частности, мысли молодого Маркса об отчуждении человека от капиталистического общества и о преодолении этого отчуждения.

Вскоре многих заинтересовала оптимистическая информация, поступавшая из Китая, где культурной революции удалось стремительными темпами создать нового человека, который в своем совершенном обществе был совершенно счастлив, как следовало из насыщенных фактами репортажей шведа Яна Мюрдаля.

Есть какая-то ирония в том, что критическое мышление, которое способствовало преодолению груза традиций, помогло подвергнуть сомнению все прежние истины, не остановилось на критике, а активно искало и нашло новые «истины», к которым можно было безопасно причалить. Речь шла о старом тоталитаризме, который в какой-то степени увлек финскую молодежь уже в межвоенные годы, но тогда еще не в марксистской форме. Речь шла об иррационализме, замаскированном под рационализм. Как говорит изучавший радикализм Французской революции Дж. Л. Тэлмон в своем произведении «Тоталитарная демократия», подобный радикализм считает, что существует лишь одна-единственная подходящая система, которая могла бы быть реализована, после того как в обществе будут уничтожены все такие черты, которые не продиктованы разумом и пользой. В обществе царила бы гармония, если бы люди были такими, какими они должны были быть и какими бы они и были, если бы условия существования были правильными. Если же люди не соответствовали этому идеалу, то их можно было бы склонить к этому насильно и угрозами, не нарушая, однако, принципов демократии. При правильных условиях противоречие между спонтанностью и принуждением исчезло бы, а вместе с ним и необходимость принуждения. Вообще-то, вопрос стоял не о том, можно ли заставить людей быть счастливыми, а о том, что они и сами — в силу своего врожденного разума — хотели именно такого принуждения, возможно, сами не понимая этого. В школе Руссо «всеобщая воля» (volonte generale) означала не точку зрения неграмотного большинства избирателей, а то, что людям, по сути, надо было хотеть.

Тоталитаризм в такой старой классической форме, равно как и его критика, существовали уже полтора века. В Финляндии такой критикой пренебрегали, поскольку в ней не было нужды. Характер системы соседа многим возрастным группам был ясен и без нее. А новые возрастные группы были еще на подходе.

В 1960-х гг. учиться пришли так называемые «большие возрастные группы», которые во всем западном мире оказались восприимчивыми сторонниками разных радикальных и квазитоталитарных движений. Общим для них было то, что их поколение совершило, говоря по-фрейдистски, отцеубийство, отрицая заслуги достижений военного поколения, то есть своих родителей.

В Финляндии это направление достигло своего логического завершения, когда значительная часть учащейся молодежи восприняла лозунг «Вперед, по пути, указанному Куусиненом!».

Ажиотаж на пути Куусинена начался в 1970-е гг., когда на него встало много людей. Тогда речь часто шла лишь о полушутливом словесном радикализме, но через несколько лет на нем оказались уже серьезные молодые люди, которые с пафосом клялись в верности марксизму-ленинизму и советскому реальному социализму. О Сталине перестали говорить, когда заметили, что название книги Рауно Сетяля в соседней стране не одобрили. Но это не меняло сути дела: тот, кто поддерживал советский реальный социализм, должен был поддерживать в отдельности Сталина, который был существенной частью системы и даже, по мнению его сторонников, был неотделим от нее.