Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 54)

Что же в действительности подразумевалось под «финляндизацией», или оно было бессодержательным ругательством?

Обобщая, можно сказать, что под этим словом подразумевалась зависимость от СССР. Согласно во многом удачной характеристике Вальтера Лакера, СССР имел в делах Финляндии право вето, и финны, считая его легитимным, стремились предвосхищать пожелания СССР. Лакер зашел так далеко, что отрицал независимость Финляндии «в любом допустимом» значении этого слова. Хотя Финляндия и не была сателлитом, она не была также и независимой, нейтральной, а представляла собой особую категорию.

Таким образом, на Западе под «финляндизацией» подразумевалась как основная внешнеполитическая линия Финляндии, так и связанная с ней политическая культура. В риторике Лакера такие ключевые понятия, как «независимость», получали совсем другое значение, чем это было в финском понимании. Лакер довольно зло заметил, что к «финляндизации» относится и такая черта, как непризнание самого факта ее существования.

Утверждения Лакера вызывали в Финляндии вполне понятное раздражение. Там «финляндизацию» считали бранным словом, которое использовали потому, что не понимали сути. По мнению финнов, Финляндия все-таки была независимой страной, и СССР не вмешивался в ее дела. Эта независимость сохранялась и даже увеличивалась благодаря государственной мудрости, которая воплощалась в такой схеме: чем больше к нам доверия на Востоке, тем более мы свободны действовать на Западе. Согласно этой риторике, искренняя доверительная политика Финляндии была тайным оружием финнов: у СССР просто-напросто не было никакой необходимости влезать в дела Финляндии, если он был уверен, что его интересы будут должным образом и в определенном объеме приниматься во внимание в ее политике. Речь шла об обоюдно выгодной ситуации, которая Финляндии приносила еще и прибыль в виде процветающей торговли в то время, когда западная экономика корчились в муках кризиса.

Внешняя политика Финляндии была историей успеха. Такой ее видели и многие видные западные интеллектуалы. Например, Джордж Ф. Кеннан считал пееративную «финляндизацию» плохим названием для хорошей политики.

Ссылаясь на успехи нашей внешней политики, Кекконен пытался сделать из «финляндизации» почетное название для соглашательской политики в отношении СССР.

Слава, однако, не приходит тогда, когда ее зовут, и, к сожалению, это слово сохранило свой побочный привкус, хотя, например, главный редактор «Die Welt» объявил, что он отказывается от применения этого слова в своем журнале: Финляндию не хотели оскорбить, но «финляндизацию» не хотели рассматривать как заслугу.

Что же касается внешней политики Финляндии, то у финнов были причины для гордости. Ведь почти невероятно, что страна, которая до 1917 года 100 лет была частью Российской империи и трижды сражалась против вооруженных сил своего восточного соседа, сохранила независимость и общественную систему. На ее территории не было чужих вооруженных сил, в ее демократической системе и гражданских свободах не было такого, к чему можно было придраться даже по самым строгим западным меркам. Есть основания говорить, что современная демократия в Финляндии имела более сильные и прочные корни, чем где бы то ни было: в США были свои проблемы с гражданскими правами, в Англии всеобщее право голоса было более поздним явлением, во Франции были свои Виши и кризисы четвертой республики, в Швейцарии женщины только лишь недавно получили право голоса, а про Германию в этой связи не стоило даже говорить. Лишь скандинавские демократии, основанные на древней крестьянской свободе, можно было поставить рядом с Финляндией. Да и из них, если подумать, только Швецию.

Что же касается независимости страны, то можно было отметить, что соседям США также следовало принимать во внимание интересы ближайшей великой державы, а великие западные демократии намного активнее вмешивались в дела своих задворков, чем СССР в дела Финляндии. Именно своей разумной внешней политикой Финляндия обеспечила себе такую независимость, на которую вообще можно было надеяться, и в качестве дивидентов за это она получила маленькие расходы на оборону и выгодную торговлю с соседом, у которого покупала сырье, продавая ему готовую продукцию.

Представления о том, что внешняя политика Финляндии основывалась на принуждении или устрашении, были безосновательны, опросы мнения неопровержимо свидетельствовали, что внешнеполитическое руководство пользовалось чрезвычайно большой популярностью у народа. Внешняя политика Финляндии действительно была политикой доверия и одновременно политикой всего народа.

Если Финляндия чем и платила за свои достижения, так это лишь воздержанием от антисоветских высказываний, как внутри страны, так и на международной арене. Это воздержание все же было, во всяком случае формально, добровольным. Никакой явной системы санкций не было, просто каждый привык обдумывать то, что говорил. Цена не казалась чрезмерной, если принимать во внимание, что позиция Финляндии не могли существенно повлиять на систему или действия соседа.

Если же рассматривать историю внешнеполитической линии Финляндии (линии Паасикиви — Кекконена), то в ее политической гениальности не могло быть никакого сомнения. В то время как СССР укреплял свою безопасность, превращая соседние страны в сателлиты, Финляндия сохранила свою политическую систему и все время расширяла свою сферу деятельности, вступив в Северный совет, в ООН и в качестве ассоциированного члена в ЕАСТ и даже заключила в 1970-х гг. торговое соглашение со странами Общего рынка.

Интересам безопасности СССР служил Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи, который обязывал Финляндию защищать свою территорию, что независимая страна в любом случае и без того делала бы. Военная статья договора о взаимопомощи была связана с кризисной ситуацией, предотвращение которой на Севере, конечно, и так было в интересах Финляндии. Линия Пасикиви, ставшая краеугольным камнем внешней политики Финляндии в послевоенный период, была не проявлением минутного оппортунизма, а органическим продолжением старой политики времен автономии, возможно даже, «великой линии» во всей истории финской нации, которая наметилась уже в XVIII в. во время Аньяльского союза и Спренгпортена⁷¹. Если же учет интересов восточного соседа назвать «финляндизацией», то тогда «финляндизированными» были Снельман и Юрье-Коскинен⁷². Если «финляндизация» не была столь же почетной, как не считавшаяся с последствиями линия non possumus⁷³, которой поляки во все времена придерживались в отношении России, то во всяком случае ее последствия для финского государства и нации были намного более счастливыми тогда, когда ей следовали.

Если рассматривать послевоенное время с точки зрения современного знания, например, в свете документов Жданова, то ясно, что Финляндия после окончания войны действительно находилась на дне пропасти. Для того чтобы выбраться оттуда, судя по всему, была лишь одна-единственная тесная щель, по которой можно было выбираться ползком, а не рывком.

Ясно, что советское руководство считало, что социализм победит и в Финляндии, как у других ближних соседей. Но не в его интересах все же было использовать для этого силу, так как другие способы казались более выгодными.

Поскольку Красная Армия весной 1944 г. не попала в Финляндию, то «демократизацию» страны следовало осуществлять без нее, и важно было, чтобы финны сделали это сами, чтобы борьба против социализма не приобрела финско-националист-скую и антирусскую окраску. Это стремление нейтрализовать национальные предубеждения имело старые ленинские корни, и Жданов в годы работы Контрольной комиссии очень строго придерживался этой линии. Финляндию пытались завоевать таким же способом, какой Ленин собирался применить в момент признания ее независимости. СССР имел большой опыт того, как упорно финское общество следует своей национальной линии в противостоянии СССР. Будучи уже на пенсии, Молотов говорил писателю Феликсу Чуеву: «Финляндию пощадили, как умно поступили, что не присоединили к себе. Имели бы рану постоянную. Не из самой Финляндии — эта рана давала бы повод что-то иметь против советской власти… Там ведь люди очень упорны, очень упорны».

Там произвол был бы очень опасен. Надо было победить другими методами. Линия фронта теперь проходила внутри финского общества: между социал-демократией и «народной демократией». От прочности общества, его морали и институтов зависела судьба общественной системы страны.

Линия Паасикиви означала безусловное принятие во внимание интересов СССР во внешней политике страны. Следовало считаться с тем фактом, что в конфликте между великими державами Финляндии выступить против СССР означало оказаться между молотом и наковальней. Это был выбор не в пользу коммунизма, а в пользу Финляндии. В этом смысле было совершенно все равно, была ли Россия царской или коммунистической: системы менялись, но геополитические интересы оставались прежними.

В то же время, когда Финляндия во времена Паасикиви учитывала внешнеполитические интересы СССР, в стране велась яростная внутриполитическая антикоммунистическая борьба, и в этой связи особенно в период левого социал-демократического правительства Фагерхольма (1948–1950) даже сам президент на какое-то время попал под огонь критики СССР. Внутренняя политика Финляндии, по мнению Паасикиви, была делом Финляндии, и внутриполитическим суверенитетом страны нельзя было торговать.