Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 53)
Линна считал себя неким анти-Рунебергом, задачей которого была карнавализация этого идеализатора аристократии, в произведениях которого война часто представлялась делом чести из-за предоставляемых ею возможностей для героических поступков, на которые падали отблески славы. Линна же, по его признанию, хотел отнять славу у войны и отдать ее солдатам. Как показывает оценка читающей публики Финляндии, резонанс был большим, как и благодарность тех, на которых эта слава падала.
Произведения Линны являются гениальной литературой, но в то же время в высшей степени тенденциозной и привязанной к своему времени.
Без идеализации войны — а в наше время трудно найти в северной половине земного шара психически здорового человека, который бы идеализировал войну, — возможно серьезно критиковать произведение Линны как историографическое. Это ведь лишь карнавальная картинка, которая была предназначена быть репликой в послевоенной полемике, в которой актуальным было разрушение построений времен войны.
«Неизвестный солдат», таким образом, был первой серьезной трещиной в парадигме военного времени, с треском рухнувшей в 1960-х гг. В нем нецензурно выражающиеся простолюдины заняли то место, которое было предназначено правде, добру и красоте. Но это было проделано мастерски и показало, что идеалы так и не осуществились во время войны.
Однако «Неизвестный солдат», прочитанный в 1990-е годы, дает неправильную картину. Он не раскрывает существенных сторон действительности изображаемого им времени.
В Финляндии конца тысячелетия уже не имеют представлений о том, какова была картина войны Рунеберга, так что весь пафос «Неизвестного солдата» стал напрасным. Наряду с этим стало уже непонятным также то, что Рунеберг имел много общего также и с этой войной. Об этом свидетельствует анекдот о том, что русские бомбят Порвоо, где жил военный преступник, антисоветский агитатор Рунеберг. «Прогрессивные» круги Финляндии, в общем-то, вполне заслуженно вцепились в Рунеберга, и Паасикиви должен был защищать поэта перед Ждановым, ссылаясь на балладу «Кульнев» и его симпатии к русским. Общеизвестно, что роль религии в военное время была совершенно иной, чем у разгильдяев Линны, из которых лишь Мякиля использует религиозный язык, и даже он это делает больше про себя.
XX век бросал и Финляндию из стороны в сторону. Для понимания этих больших перемен необходим социально-исторический подход, это же касается и картины повседневной истории и ее изменений, данной таким большим писателем, как Линна. Без Линны и Пяятало наше представление о жизненной среде индивидума низших общественных слоев было бы не таким цельным, но это лишь часть действительности.
События Второй мировой войны отбросили в тень проблему 1918 г., решение которой по общему соглашению была отложено до лучших времен.
Беспристрастный анализ истории независимости Финляндии, при котором роль социал-демократов подверглась довольно основательной ревизии, в 1940-х гг. предпринял Юхани Паасивирта. В 1950—60-х гг. основательно изучался весь процесс, в том числе и роль Германии, России и государств Антанты, социальный состав различных сторон, а также красный и белый террор. В 1970—80-х гг. анализировали еще и так называемый постактивизм68, роль русских в войне, значение классового и языкового фактора, представление разных сторон о характере войны, рождение Красной гвардии, военные действия, правление красных и т. д. Государство поддерживало эти исследования, особенно в отношении красных. Точка зрения красных популяризировалась в бесчисленных художественных произведениях, фильмах и т. д.
Можно с полным основанием сказать, что красная сторона была реабилитирована в годы левой гегемонии финской «культурной революции»69так основательно, насколько это вообще было возможно. В противоположность этому точка зрения белых, которая благодаря культурным преобразованиям без пояснений была несколько непонятна среднему финну, так и осталась без изменений. Даже исследователи иногда представляют войну белых в виде бессмысленной бойни, и еще и сейчас некоторые считают, что «правда» о 1918 годе заключается попросту в том, что тогда белые убивали красных.
Хейкки Юликангас сказал, что он написал свою книгу «Дорога на Тампере», чтобы «подвести черту под 1918 годом. Чтобы сделать это, надо сказать правду даже о том, о чем до сих пор предпочитали умалчивать. Надо снять груз с плеч белого солдата. Когда это будет сделано, высвободится огромное количество общественной энергии, направленной на сокрытие правды о 1918 годе, на надзор и контроль за гражданами, за исследованиями и за искусством».
Это, конечно, рекламные слова, которые мало кто воспримет всерьез, но это также и доказательство того, насколько живучи могут быть устаревшие исторические схемы в постоянно меняющемся мире.
В 1918 г. красных было убито все же намного больше, чем белых. Красные потерпели поражение в вооруженной борьбе, которая с их стороны была не войной, а восстанием.
Восставшие против демократии красные не заслуживают ореола прогрессивных героев и мучеников, хотя и проявляли в боях отвагу. Белые заслуживают не суда истории, а благодарности потомков за то, что они подавили это восстание.
Героями 1918 г. были не Гюллинги и Маннеры, а Маннергейм и его солдаты, а также Таннер, Тайнио и другие подобные им мелкобуржуазные реформисты. Восстание красных было не просто крайне легкомысленной игрой судьбой нации, в которой не соблюдались демократические правила игры, преступлением в прямом смысле этого слова. Нужно иметь мужество признать это и понять, что взявшиеся за меч от него и погибали чаще, чем представители законной власти.
Картина войны 1918 г. совершенно искажается, если утверждается, что она была популярна среди всего народа, и особенно среди торпарей.
Это касается также и описания войны в романе Линны «Здесь, под северной звездой». Над его восприятием тех событий довлеет старый вулканический образец, который следует признать несостоятельным.
Применение насилия было шагом, который большинство считало аморальным, что бы ни говорили агитаторы. Его закономерным следствием была месть, как бы к этому ни относилась социальная история, принижающая значение политической истории.
Трагедия 1918 г. обсуждалась в Финляндии в 1960-х гг., и тогда в обсуждении приняли участие и те, кто не имел к ней никакого отношения. Однако то, что о ней заговорили, повлияло, в частности, на возникновение тайстовского движения (
Отчитаться перед собой за 1918 г. было необходимо уже гораздо раньше. В 1939 г. финнов к этому принудили силой.
Иногда можно было услышать, что единодушие 1939 г. было не чудом, а чудом из чудес, если его рассматривать на фоне 1918 г. Не желая банализировать чудеса в истории, следует все-таки отметить, что подчеркивание невероятности лишь доказывает, что ситуация изначально воспринималась неправильно. Ведь народ на самом деле не был таким расколотым, как считалось. Горечь по обе стороны баррикад 1918 г. — безусловно, следует помнить, что этой горечи и поводов для нее было очень много и на белой стороне, — в большинстве случаев не означала нелояльности стране. В Финляндии во время войны было очень мало русских агентов, так же как мало было немецких и английских агентов. Потенциальные Квислинги, конечно, были везде, но, не находя поддержки, они оставались в одиночестве.
Печальная, но по-своему героическая попытка тайстовского периода.
ФИНЛЯНДИЗАЦИЯ, ИЛИ ВТОРАЯ РЕСПУБЛИКА
«Финляндизация» — историографически интересное явление. Отношение как к самому понятию, так и к тому, что под ним подразумевается, очень быстро получило новые перспективы. Понятие использовалось во многих значениях, и не всегда было ясно, что под ним подразумевалось. Кроме того, его применение так тесно связано с собственной риторикой каждой эпохи, что понять его исторический смысл, особенно для молодого поколения, вероятно, довольно трудно. Сам вопрос о том, была ли Финляндия «финляндизирована», абсурден, но формально над ним все-таки следует поразмышлять.
Термин «финляндизация», так же как, например, «балканизация», относится к тем терминам международной политики, которые даются данной стране извне, невзирая на ее реакцию. Это понятие появилось в Западной Европе в 1960-х гг. и очень широко использовалось в следующем десятилетии. В международной полемике его использовали чаще всего, когда говорили о той возможности, используя которую СССР мог бы влиять на европейскую политику, то есть «финляндизировать» ее. В таком смысле понятие «финляндизация», конечно, предполагало, что Финляндия воспринималась как марионетка СССР, что не делало ей чести. Если бы в подобной ситуации оказалась какая-нибудь из крупных европейских держав, то ее положение бы еще более позорным и опасным.
Те, кто говорили о «финляндизации», как правило, не очень интересовались самой Финляндией и ее проблемами. Правда, некоторые известные интеллектуалы, например Вальтер Лакер, посвятили «финляндизации» Финляндии ряд статей, а норвежец Йорвик написал об этом целую книгу. Зато в работе француза Алена Минца «Финский синдром» вообще ни слова не сказано о Финляндии. Финляндии была отведена сомнительная роль статиста, некого символа неопределенных и устрашающих симптомов.