Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 49)

Социологическое мышление, характерное для 1960-х гг при объяснении прошлого мало интересовалось событиями политической истории. Первостепенный интерес для него представляли народные массы и социальные процессы, а также закономерности, которые любой мог найти mirabile dictu⁵⁸ в советских учебниках, которых в Финляндии всегда было достаточно, но предлагаемая ими истина по какой-то мистической причине всегда отторгалась обществом.

Новое поколение представляло дело иначе. С его точки зрения, не было значительно или интересно то, что руководство финской социал-демократической партии позволило стране в 1918 г. сползти в гражданскую войну. И даже полностью flagrante delicto⁵⁹ признало законными соответствующие решения о насильственном захвате власти.

Важным же было то, что связанный с войной белый террор потребовал огромных жертв. Намного больше, чем красный. Это означало классовый кровный долг, который был невостребован.

Вторым отягчающим моментом прошлого была антисоветская война, и притом в союзе с гитлеровской Германией.

Радикалы 1960-х гг. вдохновлялись пацифизмом вообще. Многие вещи, связанные с целями и возникновением войн, рассматриваемых в политической истории, многим казались скучными и неинтересными. Зато, как показал Пентти Линкола, очень легко было получить славу героя, отказавшись от всех прошлых и будущих войн раз и навсегда.

Линкола заявил, что было бы лучше, если бы весь народ Финляндии был выслан в Сибирь на лесозаготовки, чем то, что огромное количество мужчин, по преимуществу молодых, погибло на фронте.

Впоследствии Линкола обратился к критике роли человечества в биосфере и заявил, что существующие единицы homo sapiens следовало бы значительно сократить, умертвив их.

Согласно логике Линколы, войны Финляндии априори носили преступный характер, так как в войне-продолжении финны воевали на стороне Гитлера и аннексия Восточной Карелии была одной из неприкрытых целей Финляндии.

С точки зрения радикальной логики, мелкобуржуазные реформистские политики никуда не годились ни сейчас, ни в прошлом, не говоря уже о будущем.

Со вступлением радикализма в так называемый тайстовский период «реакционность» реформизма стала настолько явной, что это не требовало доказательств. Не только в песнях КОМ-театра⁶⁰, но и в самых серьезных дебатах резко осуждался символический образ — министр внутренних дел Германии 1919 г. Густав Носке, который в свое время силой предотвратил попытку насильственного захвата власти спартаковцами. Также одновременно осуждался и реформизм вообще за то, что он не позволил себя свергнуть, а защищал мелкобуржуазную демократию силой. Ведь это было совершенно логично.

Тайстовская молодежь сама по себе, конечно, не могла победить ни реформистов, ни либералов и даже не могла лишить их чести и славы нигде, кроме как в своей среде. Однако довольно значительные силы влияли на то, что среди нового поколения представление как о 1918 г., так и взгляд на роль Финляндии в войнах 1939—45 гг. обозначилось по-новому.

На это главным образом повлияли начавшаяся в 1950—60-е годы большая ревизия отношений России с Финляндией и новая трактовка 1918 г. Все это было связано с более широкими и глубокими процессами, из которых можно назвать, например, приход в Финляндию всемирной левой волны и возникновение радикальной парадигмы, а также развитие и расцвет политической культуры так называемой финляндизации.

Ее важнейшей стороной было национальное примирение с русскими. Ее скрытым фоном было преодоление старых споров, «выход из окопов». В этом смысле в какой-то мере ее можно считать продолжением Второй мировой войны. По большому счету, речь неминуемо шла также о примирении со сталинизмом. Финляндия воевала со сталинским СССР, а хрущевский и брежневский Советский Союз, по сути дела, продолжал путь, намеченный Сталиным, и тесно идентифицировался со сталинизмом. Финляндизация как новая политическая культура Финляндии во многом, по сути, означала новую причастность как к войнам 1939—44 гг., так и к 1918 г., а по существу, и к Сталину.

БОЛЬШАЯ РЕВИЗИЯ

Большую ревизию истории отношений между Финляндией и Советской Россией, а затем Финляндией и Советским Союзом провели в 1960-х гг. так называемые «сердитые молодые люди»⁶¹. Одновременно они создали себе большую иллюзию.

В начале 1960-х гг. о себе заявило новое поколение тех, кто во время войны был еще слишком молод, чтобы идти на фронт, но кто боялся и ненавидел бомбежки и надрывался на субботниках и в трудовых лагерях внутреннего фронта⁶².

Молодости и сердитости было достаточно во многих партиях и в обеих языковых группах. Тогда появились Арво Сало, Йорн Доннер, Ханну Таанила, Пертти Хеманус, Йоуко Тююри, Кести Скютте, Кристер Чильман, Олле Туоминен, Матти Кекконен, Пекка Лоунела и многие другие. Свои сердитые были среди левых даже у коммунистов, но та волна, которая повлияла на интеллектуальную атмосферу всей страны, была буржуазной.

Слово «буржуазный» здесь не очень удачно, так как упомянутая группа причисляла себя к так называемым культурным радикалам. В любом случае отождествление себя с левыми, интеллектуальный уровень которых в Финляндии традиционно считался низким, было бы в тот период для этой группы невозможным.

В отличие от политической правизны и левизны, культурный радикализм отличался интеллектуальной открытостью, способностью поиска новых путей и тем, что не боялся ставить перед судом разума даже традиционные ценности, считавшиеся незыблемыми. За всем этим крылось настоятельное требование времени отказаться от традиционного мышления и разорвать цепи, связывающие с прошлым. Во всем этом чувствовалось явное англосаксонское влияние. Многим особенно привлекальной казалась критика «здравого смысла» Бертрана Рассела, которая показывала, насколько безумными были как национальная идея, так и сексуальные табу.

Вместе с Расселом, последним викторианцем и вечно молодым бунтарем, в Финляндию проникла традиция английского утилитаризма. Существенной и привлекательной чертой человека стали считать его стремление к счастью и к удовлетворению желаний.

Немецкие Kulturburgertum ⁶³ становились в Финляндии все более непопулярными с того времени, когда Германия проиграла войну. Молодежь стремилась строить новые связи прежде всего с англосаксонским Западом, а не с разделенной надвое Германией, обанкротившейся и совершенно неинтересной в культурном смысле. Когда в Германии, о которой уже вскоре стали говорить во множественном числе, самая значительная интеллектуальная активность сосредотачивалась на изучении своих особенностей, на Западе возрастал престиж научного позитивизма общественных наук и психологии. В очередной раз после войны стало возможным и необходимым произвести большой «Entzanberung» — демистификацию и стряхнуть груз иррационализма со всего: с общества, с поэзии, с внешней политики и с истории.

Для финнов было особенно важным в Финляндии устроить БОЛЬШУЮ РЕВИЗИЮ историографии отношений между Финляндией и СССР.

В свете нового рационального и радикального критического мышления история финско-русских отношений была авгиевыми конюшнями, которые следовало основательно очистить. Лишь после того, как старые традиционалистские схемы и рациональная косность будут разрушены, можно будет новыми глазами взглянуть на финское общество и поднять его на современный уровень.

Выступление сердитых молодых людей превратилось во фронтальное наступление на прошлое. Подобное можно, по сути, считать абсурдом, поскольку прошлое изменить нельзя. Его можно лишь обесценить.

Это явление можно было наблюдать во всем западном мире, но в целом его связывали с большими возрастными группами, которые в англосаксонских странах были известны под названием baby-boomers⁶⁴ или «поколение Я». Типичными зарождающимися явлениями на Западе были также разрушение общественных преград и табу, гедонизм и радикализм.

Я не знаю, был ли еще где-то полный эквивалент финского промежуточного поколения сердитых молодых людей.

У финнов были свои особенности, заключавшиеся в их отношениях с Россией. То промежуточное поколение, которое в своем детском воображении проецировало всю свою ненависть на коммунистическую угрозу, исходящую из России, хотело очиститься. Окрепнув, повзрослев и научившись критически мыслить, оно должно было разобраться со временем своей ранней молодости и одновременно поставить под сомнение весь связанный с ним период. Не стоит даже говорить о том, что его собственное представление о военном времени было обязательно наивным, но обязательно правдивым.

Отношение сердитой молодежи к истории уже изначально было враждебным. С точки зрения радикального рационализма история принципиально не могла быть ничем другим, кроме как бездонным складом иррационализма, который являл образцы разных степеней несовершенства рода человеческого.

С другой стороны, история, казалось, давала также материал для разрушения подпирающего остатки прошлого мира толкования традиционного отношения к России его собственным оружием: вопреки опасениям, СССР никогда не продвинулся на Запад дальше Выборга, хотя считалось, что он обязательно будет к этому стремиться. Так ли это было на самом деле? В послевоенный период как Финляндия, так и СССР стремились придерживаться политики доверия и мирного сосуществования. С точки зрения рационализма следует задаться вопросом: неужели такие отношения, которые, вероятно, являлись целью Советского Союза, были недостижимы еще перед войной? Почему для того, чтобы прийти к нему, нужно было уничтожить более 80 000 финнов и еще больше русских?