Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 48)

Совершенно понятно, что и в Финляндии тоже плакали, во всяком случае в тех узких кругах, которые начали искренне верить в генералиссимуса. Как общее явление эта вера стала зарождаться уже после Сталинградской битвы.

То, как официальная Финляндия и пресса отнеслись к известию о смерти Сталина, прекрасно описал Макс Энгман в своей книге «Двуглавый орел и лев», на которую опирается автор в дальнейшем изложении.

В парламенте память главы соседнего государства почтили минутой молчания, и председатель Фагерхольм произнес памятную речь. Президент Паасикиви по этому поводу сделал заявление, а премьер-министр Кекконен выступил по радио на двух официальных языках страны.

Значение Сталина следовало рассматривать уже как всемирно-историческое. Сталин был великой личностью, и это почти единогласно отмечали все выступавшие.

Восхищение им было несомненным и беспорным. Как пишет Энгман, в финских мемуарных статьях Сталин представлялся простым и приятным человеком. Это составляло его международный имидж, что было отмечено иностранными журналистами еще перед войной.

Считалось, что у Сталина перед Финляндией были особые заслуги, из которых основополагающей было признание ее независимости.

Эта мысль не была взята с потолка. В деле признания независимости Финляндии Сталин сыграл такую же большую роль, как и Ленин, если не больше. Принимая во внимание время и ситуацию, было бы несколько нетактично не сказать о заслугах бывшего наркомнаца, раз уж об этом заговорили.

Также то, что Финляндия не была оккупирована после войны, считалось заслугой Сталина, и повсеместно верили, что у вождя были особые симпатии к Финляндии. Газета «Vasa» (орган правой коалиционной партии) предполагала, что знает причину этого: «…свободолюбивый потомок крепостных крестьян, Сталин понимал, насколько ничтожна месть в сравнении с силой идеи свободы, и это он уважал в маленьком, но храбром противнике». По сравнению с Молотовым или Троцким, власть Сталина в соседней стране считалась для финнов удачей.

Высокие официальные стороны единогласно утверждали, что народ Финляндии скорбил об уходе Сталина, чувствовал, что потерял друга, и «по заслугам воздавал ему последние по-чести».

Совершенно особый тон был у левой прессы, которая временами поднималась до советских стандартов. Согласно передовицам газет народных демократов, Сталин три раза подтверждал независимость Финляндии.

Женщины из ДСНФ⁵³ превозносили сталинскую эмпатию (способность к сопереживанию), которая распространялась и на них.

Среди общей скорби диссонансом прозвучали слова Таннера о том, что Сталин не мог быть другом Финляндии, поскольку он два раза нападал на нее. Их заклеймили как постыдный выпад военного преступника против хороших отношений между двумя странами.

В памятных речах звучало много фраз о глубокой, даже безграничной сталинской любви к людям, о его несравненной гениальности, но, как отметил профессор Энгман, в целом сегодня нет причины удивляться тому, что писалось в 1953 г. в совершенно иной ситуации. Вероятно, следует признать, что к Сталину все-таки уже испытывали какое-то восхищение и даже благодарность, так как самые худшие опасения финнов все же не подтвердились. В связи с уходом Сталина со сцены будущее и для Финляндии было покрыто мраком, и совершенно очевидно, что, наверное, продолжатель дела генералиссимусса, с точки зрения финнов, был бы подходящим вариантом.

Финляндия никогда полностью не испытала на себе сталинизма. Но так случилось не потому, что Сталин не хотел этого.

Этого не произошло главным образом благодаря собственным усилиям финнов, но необходимым условием для послевоенного мирного сосуществования была также и позиция Сталина.

Кекконен утверждал, что финский народ воздаст почести Сталину у гроба, и многие, вероятно, так и сделали Как у нации, у финнов были почти такие же основания почтить и память Гитлера. Без помощи, полученной от него во время войны, перевоспитание финнов пошло бы другим, вероятно менее мягким способом.

6. ЗАПОЗДАЛЫЙ РЕВАНШ

НОВОЕ ПОКОЛЕНИЕ ПРЕДЪЯВЛЯЕТ СВОЙ СЧЕТ ЗА ВОЙНЫ

Историю финской политической культуры и в более широком смысле историю идей полезно рассматривать с точки зрения отношения к последним войнам, в которых Финляндия принимала участие.

Зимняя война и война-продолжение, а с другой стороны и гражданская война 1918 г. получили в душах и сознании финнов полярные оценки, напряжение между которыми существует до сих пор.

Зимнюю войну и Маннергейм, и финские коммунисты считали продолжением 1918 г. Можно также предположить, что поднявшаяся тогда волна русофобии окончательно обрела свои права зимой 1939 г., когда советская авиация бомбила мирные города Финляндии.

С другой стороны, по инициативе государственных средств массовой информации события 1918 года в военные годы старались не вспоминать, так как 1918 год ассоциировался не только с освободительной, но и с гражданской войной.

В Зимней войне трудящиеся стали на сторону наследников национального фронта, на сторону «белой Финляндии» 1918 года. Большая часть народа никогда не была на стороне красных, а отмежевалась от насилия, к чему призывала ортодоксальная социал-демократия, но не отмежевалась от национального мышления, к чему она также призывала.

«Измена» финской социал-демократии, которую оплакивал Куусинен, и по поводу которой сокрушались, и которую осуждали советские историки, была переходом на «национальную» сторону. В другой части Европы национальный фронт был настроен просоветски и прокоммунистически, и одновременно он был антигерманским.

Финское правительство конца 1930-х гг. тоже было антигерманским, но, по мнению Москвы, оно было таким в неподходящее время: когда в 1939 г. Польша была уничтожена, Коминтерн предложил поддерживать мирные усилия Германии. Финны получили от Германии совет уступить Москве, но не сделали этого. После подписания пакта Молотова — Риббентропа и германо-советского договора о дружбе и границах антисоветизм стал одновременно антигерманизмом и наоборот. Ведь дружба этих двух народов, как в октябре официально заявил Молотов, была настоящим братством, скрепленным кровью.

Прежде всего пролилась кровь поляков.

В условиях войны в культурной изоляции еще больше выросла национальная политическая и культурная автаркия Финляндии. Однако пропасть между социальными слоями классового общества с его вопиющими недостатками все-таки сумели преодолеть, так как рассчитывать на чью-то помощь извне не приходилось.

Родившийся в Зимней войне и продолжившийся в войне-продолжении союз «братьев по оружию»⁵⁴ был ключом к пониманию последующей истории Финляндии.

Этот союз выдержал проверку и в послевоенные годы, то есть в годы опасности⁵⁵, и остановил коммунистическую волну в Финляндии.

Ведь ситуация в годы войны была поразительной: социал-демократическая партия сражалась вместе с Гитлером. Однако это было парадоксом, который имел вполне естественное объяснение: альтернативой Гитлеру был Сталин. Что же касается Гитлера, то Германия в любом случае была далеко, и мысль о присоединении Финляндии к Германии требовала уже богатой фантазии. Напротив, было совершенно ясно, что Красная Армия пришла бы в Финляндию, если бы ее не остановили, и трудно предположить, чтобы она ушла отсюда добровольно.

С точки зрения коммунистов, трудящиеся Финляндии были на неправильной стороне линии фронта, ведь они сражались против сталинского СССР, который, со своей стороны, представлял самый передовой авангард во всей мировой истории. Если следовать такой логике, то финским коммунистам следовало одобрить и массовые убийства товарищей по партии, осуществленные Сталиным.

Для коммунистов все зло олицетворял Таннер, который уже в 1918 г. предал дело рабочих, отказавшись от насильственной революции.

Символическим противником и антиподом Таннеру стал Куусинен, который в этой роли был уже в 1918 г.

Для большинства поколения фронтовиков демонизация Танкера и выдвижение Куусинена в качестве альтернативы ему все же не были возможны. Тех, то был ликвидирован в СССР и кто погиб при нападении СССР и умер от бомбежек, невозможно было вернуть к жизни. Таннера можно было пытаться демонизировать как пособника врага: классовыми врагами были палачи 1918 г., которых, с точки зрения коммунистов, представляла гитлеровская Германия. Дело затруднялось тем, что как сталинский Советский Союз, так и его представителя Куусинена было трудно представить настоящими друзьями финнов.

Социал-демократов можно было обвинять за их беспринципность, так как они отказывались от насильственной революции и выдвинули умеренные экономические требования. Их легко можно было заклеймить как беспринципных реформистов. Казалось естественным полагать, что чем больше страданий и усилий будет отдано классовой борьбе и свержению классового врага, тем больше можно поставить себе в заслугу. Тем более что к этому обязывала и память о мучениках.

Такое мышление предполагало все же глубокую веру в прогрессивное значение насильственной революции, а ее у поколения фронтовиков не было.

Но зато эта идея хорошо воспринималась радикалами больших возрастных групп⁵⁶. В 1970-х гг. молодые тайстовцы⁵⁷, которые шли по пути, начертанному Куусиненом, и верили, что он ведет «вперед», демонизировали Таннера и его единомышленников и реабилитировали восстание 1918 г.