Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 25)

В своей речи Кекконен, формулируя мысль осторожно, но целенаправленно, сказал что «тень гитлеровской Германии» нависла в конце 1930-х гг. над Финляндией и финское общество «в целом» не могло отрицать, что к Германии относились с определенной симпатией.

Эта забавная в своей неопределенности, но очень целесообразная формулировка давала основания полагать, что отсутствие доверия к Финляндии у Сталина было виной самих финнов.

Вполне вероятно, что Кекконен говорил то, что думал. Действительно, он тщательно обдумал свое выступление, которое полностью совпадало с официальной историографией соседней страны.

Главной целью Кекконена в момент выступления было доказать, основываясь на советских святых писаниях, возможность мирного сосуществования капиталистической Финляндии и социалистического Советского Союза. Он стремился показать, что отцом независимости Финляндии был Ленин, который провозгласил принцип «мирного сосуществования» еще во время революции 1917 г. Если же мирное сосуществование и было нарушено во время второй мировой войны, то виновата в этом была не внешняя политика СССР, а что-то другое. Кекконен слишком хорошо знал суть вопроса, чтобы прямо свалить вину на Финляндию, и был слишком хорошим дипломатом, чтобы начать анализировать роль СССР в тех событиях.

Таким образом, президент совершенно сознательно не упомянул о той тени, которую отбрасывал на Финляндию тоталитарный Советский Союз и которая очень важна для понимания тогдашней политики Финляндии. Он не стал рассуждать о том, с каким государством Финляндия имела и продолжав иметь дело. Его интересовала не истинная оценка истории лишь ее практическое значение.

Была ли все же Финляндия с ее социал-демократическоцентристским правительством и официальным внешнеполитическим курсом, которым с 1935 г. был скандинавский нейтралитет, каким-то образом политически ориентирована в сторону Германии?

Что касается утверждения о наличии влиянии Германии в Финляндии, то исследования Хиеданниеми, Юлкунена и Баклюнда убедительно показали, что оно является мифом. То же относится и к общественному мнению. Как показал Веса Варес, изучавший финскую прессу 1930-х гг., мнение о Германии было «в преобладающем большинстве крайне отрицательным… и в этом не может быть ни малейшего сомнения». Тогдашний посол Германии в Финляндии Виперт фон Блюхер и его шеф сделали такие же выводы.

Влияние ультраправых на политику Финляндии в 1930-х гг. и особенно в конце десятилетия было абсолютно маргинальным. В мирное время у них никогда не было своего представителя в правительстве, да и в парламенте у них по результатам выборов 1939 г. было лишь 8 мест из 200.

Финская пресса была явно антигерманской. Но следует отметить, что она в значительной мере осуждала и политику СССР, что позднее подверглось осуждению. Начиная с 1930 г., когда коллективизация достигла Ингерманландии, общественное мнение Финляндии начало реагировать. Весной 1931 г. в Финляндии стало появляться все больше беженцев, которые рассказывали о том, как закрывались церкви и преследовалась вера, как разъединялись семьи и как детей и стариков высылали из родных мест в глушь, где они вынуждены были жить в землянках и выполнять тяжелую работу на лесозаготовках и в шахтах, где смертность была очень высокой.

В Финляндии первыми прореагировали националистически настроенные студенты, которые прошли маршем с флагами родственных народов мимо посольства СССР, а также организовывали митинги в защиту преследуемых. В церквах устраивались молебны.

Практически все финское общество выражало протест против этого ужаса. Правда, финские власти не понимали, что эти сталинские меры означают, и призывали «кулаков» не противиться колхозам. Стоит вспомнить, что речь шла вовсе не о сопротивлении или поддержке. Социал-демократы, которые пытались поддерживать хорошие отношения с соседом, считавшим их своим главным врагом, осуждали насилие, хотя и провозглашали, что в принципе поддерживают социализм. Либералы считали это неслыханным нарушением прав человека и требовали вмешательства Лиги Наций. Таким образом, речь шла не о какой-то русофобии, а о совершенно нормальной реакции на нарушение прав человека.

Даже без телевидения в Финляндии стало известно, что происходит в соседней стране. Опросы беженцев, проводимые пограничниками и государственной полицией, подтверждали достоверность информации. Позднее, в 1970-х гг., принято было говорить, что вся ингерманландская кампаниия в Финляндии была в известной мере специально организованной. И это соответствовало действительности: организации сотрудничества с одноплеменниками и особенно правые круги действовали очень активно и распространяли информацию как в своей стране, так и за ее пределами. Как уже показали годы угнетения ²³, маленькая страна имела небольшие возможности, но она, по крайней мере, могла надеяться на то, что просвещенное европейское мнение может уменьшить нарушение прав человека. Благодаря этой активности, ингерманландский вопрос был поднят в нижней палате парламента Англии, но Сталина это не могло остановить. Под влиянием общественного мнения правительство Финляндии посчитало себя юридически правомочным напомнить нотой советскому правительству о декларации, прилагаемой к Тартускому договору, в которой говорилось о правах, гарантированных ингерманландцам.

Что же касается самого спорного вопроса — массовых переселений, то их, конечно же, в соответствии со всеми нормами прав человека, следовало считать возмутительными. Однако официальные круги Финляндии вели себя очень сдержанно. Даже сам президент Свинхувуд заставлял студентов быть поспокойнее, но заглушить общественное мнение в свободной стране было невозможно. Собственная же позиция СССР делала невозможным ведение любого рационального диалога через ту пропасть, которую Сталин создал на границах своего государства.

На дипломатическом уровне дела велись без эмоций, и v финнов почти не оставалось иллюзий по поводу того, что на политику соседа можно было бы повлиять. Отношение СССР было агрессивным. Вместо того, чтобы обсуждать вопрос о переселениях, он выдвигал состряпанные обвинения в якобы проводимых Финляндией военных приготовлениях, противоречащих Тартускому договору.

С течением времени и благодаря договору о ненападении подписанному в 1932 г., отношения с восточным соседом, казалось, стабилизировались, стабилизировалась и внутренняя ситуация в СССР.

Но после непродолжительного спокойного периода отношения вновь обострились в связи с тем, что в 1934 г. опять встал вопрос об Ингерманландии. Тогда СССР был принят в члены Лиги Наций. В Финляндии считали, что она как государство, подписавшее Тартуский мирный договор, имеет право контролировать его выполнение. Со стороны Советской России к договору были приложены декларации о внутреннем устройстве и местном самоуправлении Восточной Карелии и Ингерманландии. Еще в 1922 г. была предпринята попытка урегулировать вопрос о Восточной Карелии и Ингерманландии в Лиге Наций или действовавшем при ней Гаагском суде, но она не удалась из-за того, что СССР не был членом Лиги Наций. Теперь общественное мнение Финляндии потребовало рассмотрения этого вопроса согласно нормам международного сообщества, членом которого СССР собирался стать.

Для СССР это была очень неприятная альтернатива, и он начал усиленную пропагандистскую кампанию, в ходе которой утверждалось, что Финляндия готовится к захватнической войне и ждет только нападения Японии на СССР, чтобы приступить к решительным действиям. Ведь Япония в это время, расширяя свое влияние на Дальнем Востоке, оказалась в конфликте с СССР. Этой, абсурдной по сути, пропагандой в качестве агрессивной стороны хотели представить Финляндию и тем самым подорвать доверие к ней и ее пригодности для европейского и скандинавского сообщества.

В конечном итоге Финляндия в Лиге Наций воздержалась от требования взять под контроль Тартуский договор и даже голосовала в числе прочих за принятие СССР в эту организацию.

Но Советскому Союзу этого было недостаточно. Он потребовал еще и извинений по дипломатической линии. Но даже выступления министра иностранных дел Хакцелля в парламенте и по радио, в которых он призывал прессу к сдержанности, не могли быть, по мнению Москвы, признаны достаточными. Москва обещала принять Хакцелля, если будет объявлено, что инициатива визита исходит от Финляндии. Если же Финляндия представит дело так, что визит состоится по инициативе СССР, то о нем не может быть и речи.

Это было несоразмерно большим требованием, учитывая общественное мнение Финляндии, согласно которому СССР и так уже неоднократно обманывал Финляндию, в частности, он не выполнил данных в Тарту обещаний о предоставлении самоуправления Восточной Карелии и Ингерманландии. Вместо этого там приступили к массовым депортациям и к другим репрессивным мерам. Теперь же СССР не только отказывается от международного рассмотрения этого вопроса, но и требует извинений от Финляндии, угрожая торговым бойкотом.

Неудивительно, что посол Финляндии в Москве Аарно Юрье-Коскинен говорил, что не было никакой возможности развеять сомнения соседа иначе, как стать послушным и дать надеть на себя поводок. На этом фоне следует также расценивать и высказывание министра иностранных дел Хакцелля о том, что поездку в Москву следовало бы предпринять, но «душа так противится этому». Здесь следует вспомнить и о том, что, оставляя пост посла в Москве в 1920-х гг., он подчеркивал, насколько важно для Финляндии было в целях избежания войны заботиться о том, чтобы не рождалось никаких подозрений о ее намерении напасть, так как это могло бы привести к вооружению в пограничных областях, к строительству стратегических дорог и прочим подобным мерам, которые могли бы понизить уровень безопасности. Однако сталинская культура строилась на подозрительности, и разрушить подозрения вряд ли было возможно.