Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 24)

Было совершенно неизбежно, что нашлись такие, кто впоследствии предлагал различные варианты поведения: если бы Финляндия согласилась на те требования о военных базах, которые СССР тайно выдвигал еще в 1938 г., если бы тогда согласились заключить такой же договор о дружбе и сотрудничестве, который затем в 1948 г. был заключен, или если бы даже согласились с теми требованиями о военных базах, которые восточный сосед выдвинул в конце 1939 г., — разве бы тогда не смогли бы избежать войны? Так же философствовал и Кекконен в своей знаменитой речи 1970-х гг., заключая ее тем, что ее не следует расценивать как рассуждения человека, крепкого задним умом.

Даже пример Эстонии, Латвии и Литвы не был показателен для ревизионистов послевоенного периода: поскольку Прибалтику не оккупировали сразу после передачи военных баз, можно было подумать, что их и не собирались оккупировать. Прибалтика, правда, была оккупирована после того, как изменилась политическая ситуация, но это, конечно же, не являлось доказательством того, что и передавшая военные базы Финляндия тоже была бы оккупирована. Возможно, Финляндия в этом случае, как и во многих других, была бы исключением?

Главным вопросом в дебатах о политике безопасности Финляндии стал вопрос о доверии: основоположник новой внешнеполитической линии Финляндии Ю. К. Паасикиви предполагал, что в реальной политике у Советского Союза в отношении Финляндии не было никаких других интересов, кроме собственной безопасности. И если бы в соответствии с этим перед войной смогли создать такие условия, что СССР смог бы доверять тому, что Финляндия захочет и сможет предотвратить любое нападение на СССР через свою территорию, то она смогла бы избежать того, что сама стала объектом нападения. Таким образом, в области внешней политики — и с ней тесно связанной внутренней политики — следовало стремиться к тому, чтобы заслужить доверие соседа.

В условиях послевоенного периода этот сценарий был сути, логичным и политически целесообразным. Однако осуществление его перед второй мировой войной было бы в силу многих обстоятельств проблематичным. Прежде всего было б необходимо, чтобы в Кремле поверили в готовность и способность Финляндии отразить возможное вторжение Германии и с другой стороны, чтобы финское общество хотело и было готово согласиться с теми условиями, которые Москва считала критериями доверия.

Задача была трудной уже потому, что в предвоенные годы Сталин считал значение вооруженных сил Финляндии несущественным. Сути дела не меняет то, что после войны он полностью изменил свое мнение, как явствует из многих документов

Вторым обстоятельством, частично связанным с первым было то, что, по логике Сталина, не существовало нейтральных маленьких стран. Это было невозможно уже — и особенно — с точки зрения большевистской диалектики, одним из принципов которой был поиск «главного противоречия», через которое воспринимается все остальное. Эта склонность проявляется во всех документах, касающихся внешней политики советского периода.

В 1920-х гг. Финляндия была отнесена кремлевскими аналитиками к орудиям борьбы в сфере интересов таких агрессивных великих держав, как Англия и Франция; впрочем, все империалистические страны априори считались агрессивными. Они постоянно обвинялись в подготовке интервенции против Страны Советов, и их главной ударной силой была объявлена пограничная Польша. Единственным другом СССР на международной арене была Германия, с которой в 1922 г. Москва заключила Рапалльский договор. Эта дружба основывалась еще и на том, что у Германии не было других друзей. До 1925 г. ее не принимали в Лигу Наций, и страны-победители требовали от нее контрибуции и даже оккупировали Рейнскую землю. Вооруженные силы Германии были сокращены до ста тысяч человек, и ей было запрещено развивать авиацию и разрабатывать химическое оружие, подводные лодки и т. д.

С точки зрения Германии, Рапалльский договор был даром божьим: СССР ничего не требовал от Германии и даже, наоборот, утверждал, что Версальский договор был узаконенным насилием по отношению к Германии. Он также охотно вел с Германией торговлю и предоставлял ей возможность втайне создавать на территории СССР в Липецкой области авиацию и другие системы вооружений, запрещенные Версальским договором. Эта деятельность была взаимовыгодной, так как немцы, в частности, помогали русским создавать подводные лодки. Подлодка типа «Немка» была во время второй мировой войны существенной частью военно-морских сил нашего восточного соседа.

Приход Гитлера к власти, с точки зрения СССР, был неприятным фактом, но не основанием для прекращения выгодного сотрудничества. Однако, как отметил в своей диссертации Олли Вехвиляйнен, оно все же прекратилось в 1934 г. из-за незаинтересованности новых германских властей.

В своем обозрении международных событий в том же 1934 г. Сталин высказал свое разочарование по поводу позиции немцев, подчеркнув, что национал-социализм сам по себе не является, с точки зрения СССР, причиной для ухудшения отношений. Ведь в Италии, отметил Сталин, у власти тоже были фашисты, но с этой страной у СССР были самые наилучшие отношения.

Но поскольку позиция немцев оставалась прежней и Гитлер, погубив во время так называемой «ночи длинных ножей» около сотни своих товарищей по партии, продемонстрировал, что он может быть брутальным не только на словах, но и в делах, заставил задуматься и Сталина.

Сотня жертв была незначительным количеством по сравнению с теми миллионами человеческих жизней, которые погубил Сталин в своей стране, но операция была проведена с такой совершенной бесцеремонностью и жестокостью, что не могла не вызвать у такого человека, как Сталин, уважения и даже восхищения. Рассказывая об этом в Политбюро, Сталин, по словам Микояна, использовал выражение «молодец» и сказал, что Гитлер, вероятно, хорошо понимал, как следует обращаться с политическими противниками.

С конца 1920-х гг. «фашизм» был, по мнению Сталина — а следовательно, и по официальной советской идеологии, — лишь одной из форм власти буржуазии. Суть дела состояла в том, что врагом СССР и всей социалистической системы был империализм, а не фашизм. Термин «фашизм» свободно применяли в отношении всех политических систем, которые не следовали генеральной линии коммунистической партии. По сути дела, термин «фашизм» использовали и в отношении социал-демократов. Несмотря на то, что они представляли пацифизм, а может, именно поэтому, про них говорили, что «объективно» они являются фашистами, и даже называли «социал-фашистами».

Эта политика резко изменилась к 1935 г., когда во всей Европе поняли, что гитлеровская Германия является не тол ко теоретической, но и конкретной угрозой миру во всем мире. Сталин не имел ничего против мировой войны, совсем наоборот. По его мнению, она была неизбежной и должна была привести к расширению социалистического лагеря, подобно тому, как первая мировая война принесла с собой рождение первого в мире социалистического государства. Плохо было то, что у СССР была совершенно обоснованная причина почувствовать нависшую над собой угрозу. Об угрозе в СССР говорили беспрестанно, начиная с самой революции, но теперь дело обстояло так, что угроза могла оказаться вполне реальной

Таким образом, СССР внес необходимые коррективы в свою идеологию и политику и резко сменил курс. Все силы теперь должны были быть сосредоточены против «фашизма». С 1935 г. это стало также и официальной линией Коминтерна. Социал-демократов перестали считать «главным врагом», их вообще больше не считали врагом, а наоборот — во всех странах хотели иметь союзниками в антифашистской борьбе, к которой привлекали всех, годились даже буржуазные силы, если они проявляли интерес к делу.

Эквивалентом «народного фронта» в дипломатии была «коллективная безопасность». С помощью девиза «Мир неделим» СССР, который в 1934 г. вошел в ранее заклейменную им как империалистическую Лигу Наций, пытался использовать эту организацию в качестве эффективного средства против агрессивной Германии.

Важная роль в этих планах отводилась малым государствам, которым была предназначена роль полигона в борьбе против агрессора. Страны Северной Европы почувствовали опасность и единодушно объявили о том, что они отказываются от такой роли и будут следовать политике нейтралитета.

Судьбой Финляндии стала Германия. И вовсе не потому, что она была в политическом или военном смысле заинтересована Финляндией — это сумел в своем исследовании опровергнуть Матти Юлкунен, — или потому, что финские политики склонялись в сторону Германии. Дело обстояло вовсе не так, что доказано обширной исследовательской литературой межвоенного периода. Германия оказалась для Финляндии роковой потому, что, по мнению Сталина, для Финляндии это был единственный вариант, исключая СССР.

Коалиция скандинавских социал-демократических правительств, на которую хотела опереться и Финляндия, чтобы гарантировать свои нейтралитет, не могла быть одобрена Сталиным.

В своей внешней политике Финляндия делала все возможное, чтобы держаться в стороне от Германии. Финляндия ни в коей мере не поддерживала политику Германии, не покупала у нее оружие и даже не принимала гарантий, предлагаемых Германией против нападения третьей страны. Несмотря на все это, для СССР она была лишь этапом в возможных военных действиях между СССР и Германией, вопрос стоял лишь о том, которая из стран использует ее первой. Президент Кекконен, который был, вероятно, самым талантливым и успешным политиком Финляндии, в свое время со всем присущим ему искусством ухватился за это советское толкование отношений Финляндии и Германиии и попытался сделать из этого краеугольный камень своей политической конструкции.