Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 22)

В отношении Хеллы Вуолийоки и некоторых других подозрения в «большевизме» были вовсе не напрасными Как свидетельствуют воспоминания Елисея Синицына, многие из них были тесно связаны с разведслужбами СССР. Прежде всего это касалось Хеллы Вуолийоки, которая, вероятно, лично встречалась со Сталиным и у которой была любовная связь с высокопоставленным чекистом Трилиссером (Москвиным), который впоследствии занимался чисткой финских коммунистов.

В какой-то степени в кругах финской интеллигенции были распространены и фашистские идеи. Отнюдь не все бывавшие в Доме литератора в Травемюнде стали сторонниками гитлеровской системы, и явных нацистов среди элиты было очень немного. Однако верхушка литературного мира верила скорее в немецкую культуру, чем англо-американскую, и для нее сталинская система была ужаснее гитлеровской. На то у нее, несомненно, была веская причина. Следует отметить, что в этом отношении Финляндия занимает несколько иную позицию, чем передовые страны Европы, где «культурный фронт» имел много сторонников. Это объясняется, вероятно, тем, что Финляндия ощущала угрозу не со стороны нацизма, а со стороны сталинизма. Поэтому в Финляндии не было особой потребности в создании антифашистского народного фронта. Наличие 14, а потом всего 8 жалких депутатов от Партии народного движения в парламенте не вызывало необходимости бить тревогу. Свой демократический кризис Финляндия пережила в начале 1930-х гг., после чего правая опасность миновала. Финское общество было по своему характеру явно аграрным, националистическим и консервативным, но не ультраправым и не фашистским.

Вместо этого можно использовать термин «романтическая антибуржуазность», который вдохновлял как правых, так и левых. Массовые радикальные движения на обоих полюсах политического спектра были одинаково неумными, но выбор радикализма вместо мелкобуржуазности уже сам по себе был для многих весьма знаменателен.

Ярким примером увлечения романтической антибуржуазностью был Рауль Палмгрен. В своем главном романе «Картины 30-х годов» он рассказывает о бунте против схематизма и бездуховности школы и дома, который начался еще в гимназические годы. На одной стороне были ценности школы и семьи к которым относились идеализированные классицизм, христианство и патриотизм. На другой оставались свободомыслие, сексуальная свобода и космополитизм.

При таком раскладе социализм приобретал понятную ценность, ведь он основывался на интернационализме, атеизме и рационализме.

Модный же АКСовский радикализм ставил во главу угла те же самые ценности, что и обывательская культура: национализм и милитаризм.

Для Палмгрена приземленная социал-демократия была ужасна: реформизм был не чем иным, как тем же самым мещанством, против которого был направлен романтический бунт. Альтернативами оставались левый социализм и культурный либерализм.

Левый социализм вырвался из-под влияния Москвы в середине 1930-х гг. В период народного фронта на него уже не нападали, а скорее стремились лишь направлять его. Началось так называемое время классического использования «полезных идиотов».

При помощи настоящих сталинистов Москва пыталась подчинить как левые социалистические движения, так и социал-демократические партии. В Финляндии таким самым явным сталинистом оказался Маури Рюомя, который удивил Пальм-грена своим слепым послушанием и непоколебимой уверенностью. Небольшая группа Академического социалистического общества вскоре полностью попала под влияние Москвы и даже финансировалась ею, о чем раньше только догадывались, а теперь подтверждено документами.

Как отметил Палмгрен, Москва крепко держала поводок в своих руках. Даже в стилистическом плане было невозможно критиковать показательные судебные процессы и казни, так как Москва запрещала это. Нельзя было критиковать также таннеровских социал-демократов тогда, когда Москва по тактическим причинам это запрещала. Бунтарям из Академического социалистического общества предоставлялось право критиковать лишь классицизм, патриотизм и религию. И даже это можно было делать лишь применительно к своей стране, так как в СССР все это в конце 1930-х гг. как раз набирало силу.

То, что романтическим бунтарям казалось свободой и прoгрессом, было в действительности не чем иным, как свободой презирать собственную страну и ее культуру и одновременно действовать ей во вред, подчиняясь жесткому авторитарному руководству. Многие из левых социалистов поняли это накануне Зимней войны и сделали соответствующие выводы. Более твердые, как, например, Маури Рюомя, шли сталинистским путем. Как отмечает Кайса Киннунен, впоследствии и у Маури Рюомя были минутные сомнения, и он даже пытался публично высказать их, но вскоре он безвозвратно вернулся к «генеральной линии», к линии ФКП.

Лишь после того, как победа СССР в войне-продолжении стала явной, некоторые стали становиться на путь, начертанный Куусиненом. Тем, кто имел короткую память, можно было теперь преподносить СССР под знаком ООН и ссылаться на то, что сталинские гуманисты сражались на одном фронте с Британской империей и многими другими демократическими странами, то есть они, возможно, даже составляли главную демократическую силу в этом мире.

Небольшая часть бунтарской молодежи Финляндии нашла свое место и, как ни парадоксально, свою свободу в служении Сталину. По иронии судьбы она считала тюрьмой обывательскую свободу и неромантичную общественную жизнь, освобождение от которой обещал сосед-диктатор, создатель, вероятно, крупнейшей террористической системы мира.

Если мы попытаемся разобраться в том, что же не нравилось представителям культурного либерализма и левого радикализма в Финляндии 1930-х гг., хотя бы на основании того, что об этом писали Матти Курьенсаари в своем произведении «Сердитый молодой человек 1930-х годов» или Рауль Палмгрен в романе «Картины 1930-х годов», то обнаружим, что их отталкивало прежде всего отсутствие радикализма и обыденная порядочность культуры. Вместо того, чтобы под руководством коммунистов противостоять правой угрозе, как это было в Европе, в Финляндии довольствовались тем, что за правых не голосовали и не допускали в правительство. Конечно, и в Финляндии случались проявления дикости. Кое-кто в армии заставлял новобранцев петь антирусские песни и глупые частушки. Ксенофобия и антигуманность проявлялись в приключенческой литературе. Нормы «политической корректности» того времени не были строгими в отношении таких проявлений варварства. Но зато сексуальность была под запретом, и даже намеки на нее вызывали жесткую реакцию. Всей официальной культуре в целом были присущи преклонение перед пафосным классицизмом и иерархические взгляды на относительную ценность разных видов искусства. Какой-нибудь фундамантическая поэзия лишь подкрепляют общее положение. 1930-е гг. в Финляндии и были эпохой Рунеберга и Топелиуса, а не периодом Эркко, Лейно или Ахо²².

Вне всякого сомнения, интеллигенция относилась холодно и враждебно к той поп-культуре, которая потоком шла в Финляндию, особенно из Америки.

Но это не могло помешать ее появлению. Как утверждает Олли Ялонен, джаз, кино и развлекательная литература были в межвоенный период в Финляндии англосаксонского происхождения. Все это называлось низкопробной культурой, и большая часть ее потребителей не принадлежала к культурным кругам. Однако уже тогда она прочно вошла в финский образ жизни, хотя термин «культура» применительно к ней использовали крайне неохотно.

ПРЕДВОЕННАЯ ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА: ФИНЛЯНДИЯ, СТАЛИН И ГЕРМАНИЯ

«Так противостояли друг другу две великие державы, Финляндия и СССР», — сказал один эстонский историк своим финским коллегам. Это случилось в 1970-е гг. после одного финско-советского симпозиума историков. Эстонец таинственно улыбался, а финнам оставалось лишь гадать, что же он имел в виду: то ли то, что Финляндия вела себя по отношению к своему соседу высокомерно, как великая держава с великой державой, то ли то, что финны впоследствии предполагали, что политические события 1930-х гг. зависели от их решений.

В 1920-х гг. отношения между Финляндией и СССР осложнял вопрос о Восточной Карелии, который обострился после крушения Российской империи.

Как красный Совет народных уполномоченных Финляндии, так и белое правительство интересовала судьба Восточной Карелии. Эта территория находилась за восточной границей Великого княжества Финляндского и никогда не входила ни в Шведское государство, ни в Финляндское Великое княжество. Жители этой территории были православными, но говорили на языке, который был близко родственным финскому и который, хотя бы частично, можно было считать финским диалектом. Финляндия на протяжении уже нескольких десятилетий проявляла интерес по отношению к восточному одноплеменному народу. Территорию, где была собрана большая часть рун «Калевалы», считали очень важной с национальной точки зрения. Во время первой мировой войны как большевики, так и западные страны рьяно провозглашали принцип национального самоопределения и считали возможным распространить его и на ту территорию, где карелы, начиная с 1920-х гг., были в большинстве. Красное правительство Финляндии верило, что Восточную Карелию можно было бы присоединить к Финляндии с согласия большевиков. Однако на переговорах между советским правительством и красным правительством Финляндии решение вопроса было отложено. Но следует отметить, что вопрос снова встал в 1939 г. при заключении договора между советским правительством и так называемым правительством Куусинена и затем вновь во время войны, когда финские войска оккупировали эту территорию.