Тимо Вихавайнен – Сталин и финны (страница 21)

Именно этим объяснялось то, почему социал-демократов считали важнейшими противниками коммунистов и почему именно против них должно было быть направлено острие борьбы. Эти взгляды разделял и Бухарин, но весной 1929 г. Сталин опроверг его, доказав, что главный противник не социал-демократия вообще, а только ее «левое крыло», которое обманывало пролетариат своей словесной левизной и вводило их в заблуждение, подменяя истинный радикализм коммунистов своим мнимым радикализмом.

Сталин исходил из того, что мир ожидала кровавая война в которой мировой пролетариат, особенно рабочие-коммунисты, должен будет сражаться против своих угнетателей. Худшим предательством социал-демократии был пацифизм. По мнению Сталина, пацифизм, символами которого были антивоенный пакт Келлогга — Бриана и план «Пан-Европа», был лишь средством, который поджигатели войны использовали в своих целях. О пацифизме Сталин мог говорить только в презрительном тоне.

Когда в 1933 г. в Германии к власти пришел Гитлер (благодаря стратегической поддержке со стороны Коминтерна, поскольку тот, согласно инструкциям, сосредоточил свою борьбу против социал-демократии) и когда стало ясно, что новый руководитель Германии не собирался продолжать начатое в 1922 г. взаимовыгодное сотрудничество между Германией и СССР, Сталин пересмотрел политическую оценку ситуации, и Коминтерн получил указания объединиться с социал-демократами и другими возможными союзниками для борьбы против фашизма. Так началась знаменитая политика народного фронта, о которой с таким воодушевлением вспоминали после разгрома фашизма.

После того как в 1934 г. Гитлер устроил кровавое побоище внутри своей партии, коммунисты были готовы взять в союзники кого угодно — социал-демократов, либералов, аграриев. Следует отметить, что у Сталина эта операция вызвала восхищение и заставила его поверить, что Гитлер был не либеральным мещанином, а политиком, которого следовало принимать всерьез.

Тогда противников фашизма было легко найти среди либеральных интеллектуалов, пацифистов, вегетарианцев (к которым, правда, относился и сам Гитлер), противников опытов над животными и вообще всех тех, кого приводили в ужас насильственные действия нацистов и их еще более страшные речи. А поскольку распространяемая в это же время из СССР пропаганда, подчеркивая гуманистические ценности, отвергала насилие, легко было забыть, что то, что нацисты успели в 1930-х гг. сотворить против человечества, было на самом деле дилетантством по сравнению с достижениями Сталина. Когда в 1935 г. пропагандировалась политика национального фронта, можно было вести счет жертвам германского нацизма в сотнях, может быть, в тысячах, но не в десятках тысяч. Количество же жертв советского коммунизма было на порядок выше. Только коллективизация и ликвидация кулачества, голод на Украине 1929–1933 гг. унесли миллионы человеческих жизней. Обо всем этом, конечно же, знали и на Западе. Свидетели этого, как, например, Морис Хиндус, бывший свидетелем украинской катастрофы, публиковали статьи и книги. Но это действовало лишь на тех, кто уже и сам понимал насильственный характер большевизма. Даже официальные данные о массовых казнях врагов народа не могли заставить всех отказаться от веры в то, что Сталин и СССР были величайшей надеждой противников насилия и несправедливости, оплотом демократии и Меккой либералов.

Конечно, и в Финляндии найдется какое-то количество либералов, пацифистов и других идеалистов, которых привлекла идея народного фронта, и особенно идея культурного фронта в противовес нацистскому культурному варварству. Ведь именно нацисты сжигали книги на кострах и предавали анафеме «упадническое» искусство, которое, правда, осмелились представить на выставке, получившей большую популярность.

Вместо народного фронта в Финляндии возникло несколько более прозаическое красноземельное (социал-демократы — аграрии) правительство, которое объединяло левые и центристские силы. В отличие от других, оно не проявляло особенных симпатий к Москве. В Финляндии не было особенной необходимости создания антифашистской коалиции, так как ультраправые имели лишь 14 представителей из 200 в парламенте, а на выборах 1939 г. количество мандатов уменьшилось до семи. В конце 1930-х гг. Финляндия уже окончательно справилась с кратковременным демократическим кризисом. Попытка министра внутренних дел Кекконена распустить Патриотическое народное движение (ПНД)²⁰ была превышением необходимой обороны, и, наверное, благом для страны было то, что она не удалась. Впоследствии, будучи уже президентом, Кекконен понял, что не запреты и дискриминация, а политика интеграции и диалог с крайними элементами приносят пользу обществу.

Политика народного фронта в европейском духе проявилась скорее в том, что и финны отправились добровольцами в Испанию воевать на стороне республиканцев. Правда, добровольцы поехали помогать и противоположной стороне. В последнем случае явно сказалось негативное отношение к Коминтерну, негативное отношение к которому распространялось и на финских культурных либералов. Им с легкостью приклеивали ярлык «культурных большевиков», ходатаев по делам Литвинова, а значит, и Сталина. Культурные либералы, в свою очередь, клеймили своих противников как фашистских мракобесов и человеконенавистников. «Культурная реакционность» была для последующих культурных радикалов хорошей находкой, «gefundenes Fressen», и его так же легко отождествляли с фашизмом, как и в 1930-е гг.

В целом в Финляндии культурная атмосфера не была фашистской и даже близкой к ней. Она была консервативной и во многом отражала немецкий, в некоторой степени даже гегельянский взгляд на культуру, который находился в явном и частично даже в осознанном противоречии с либеральными течениями, которые исходили от французов и англосаксов, а также из Веймарской Германии.

Популярный в Европе после первой мировой войны термин «культурный кризис» был популярен и в Финляндии. В кризисе было прежде всего немецкое Kulturtragertum²¹, — элитное направление, подчеркивающее вечные ценности, к которому у нас относились многие представители интеллигенции от Арви Кивимаа до Эйно Сормунена. Но все же этот кризис в Финляндии не был так ощутим, так как наша студенческая молодежь, которая в основном происходила из крестьянской среды и духовенства, редко проявляла заинтересованность в отношении консервативных ценностей. В своих наиболее радикальных проявлениях студенты поддерживали ценности явно фашистского толка, а малочисленные либералы или левые движения были в явном меньшинстве.

Профашистские взгляды АКС были в основном лишь чисто внешней оболочкой. В действительности же его члены по мере своего взросления становились членами самых различных партий, от партии Патриотического народного движения до социал-демократов. Следует отметить, что, с точки зрения либерального наблюдателя, 1930-е гг. были такими удручающими из-за своей дискурсивности (рассудочности): слабого резонанса радикальных и либеральных идей. Например, АКС не было лишено социальных идей, но это движение было в первую очередь националистическим и рассматривало все остальное с точки зрения этого принципа.

В 1996 г. вышла интересная работа Хейкки Миккели, в которой он говорит, что под кризисом культуры в Финляндии в межвоенный период понимали прежде всего кризис морали. Господствующим было классическое понятие культуры, согласно которому культурой считалось стремление к истине, добру и красоте. В соответствии с этим культура понималась как иерархическая лестница, ведущая от низкопробной культуры или от антикультуры к высшей элитарной культуре. Такому пониманию противостоит другое, по своему происхождению англо-американское, понимание культуры, которое признает эвдемонизм и гедонизм, массовую культуру, чувственность и витализм. Можно сказать, что противопоставлены были высокая классическая культура, которая и должна была оставаться принадлежностью небольшой элитной группы, и, если так можно выразиться, «массовая культура», которой хотели заниматься массы, но которую власть регламентировала и выдавала им понемногу, наказывая их при этом налогами на развлечения и стремясь в то же время воспитывать вкус у масс и поднимать их на более высокий уровень цивилизации, к сияющим там вершинам высокой культуры.

Модное течение, подобное витализму, которое было и у нас достаточно сильно, например, в литературе, было явно элитарным, но в привилегированных кругах оно воспринималось как порождение варварских масс и как их олицетворяющее направление. Возможно, образ пьяного и беспутного солдата свободы заставлял их предполагать, что по своему характеру оно также и большевистское.

С точки зрения классических идеалов истины, доброты и красоты, витализм и приравниваемые к нему другие идеалы, своего рода психоаналитические, подчеркивающие иррациональное либидо, воспринимались как воинствующее варварство. Их с легкостью и явной маниакальностью связывали также с Коминтерном и с проповедуемой Литвиновым идеей народного фронта, которая, например, во Франции была популярна в среде модных интеллектуалов.

В Финляндии «культурный большевизм» вызывал ужас, не считая небольшого круга левых, к которому относились нашмер, Хелла Вуолийоки и Рауль Палмгрен, и довольно незначительного либерального течения, которое представляли Мат Салонен (Курьенсаари) и газета «Nikypaiva».