Тим Волков – Старатель (страница 10)

Но ощущение не проходило. Оно стало почти осязаемым, давящим. Я заставил себя приоткрыть глаза. Всего на секунду. Чтобы доказать себе, что никого нет.

Вокруг кромешная тьма. Густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь тусклым багровым отсветом дремлющих углей. И тишина, звенящая в ушах после дневного гула реки.

И в этой тьме, прямо напротив меня, за потухшим костром, стояли они.

Призраки.

Четыре пары глаз.

Молчаливое наблюдение. И любопытство, смешанное с осторожностью.

Я замер, не в силах пошевелиться, не веря собственным глазам. Галлюцинация? Усталость? Или все же сон? Я попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, но воздух не шел в легкие. Невольно вспомнились рассказы эвенка про духов леса.

Силуэтов я не видел — только эти четыре пары немигающих, неподвижных глаз, висящих в темноте. Они смотрели на меня. На Ваню. На Горбуна. На наш жалкий лагерь.

Прошла вечность. Или всего лишь мгновение.

Потом, без единого звука, не шелохнувшись, одна пара глаз медленно растворилась в темноте. Исчезла. Словно ее и не было.

За ней — вторая.

Я смотрел, завороженный, все еще надеясь, что это мираж, что я сплю.

Третья пара.

И последняя, четвертая, пропала, словно и не было.

Тьма сомкнулась. Ни шороха, ни щелчка. Только треск угля, далекий крик ночной птицы и бешеный стук моего сердца, которое, кажется, вот-вот вырвется из груди.

Я лежал, уставившись в то место, где только что были глаза, и не мог понять: привиделось мне это? Или было взаправду?

Глава IV

Утро было прохладным и туманным. Серая пелена стелилась по реке, скрывая противоположный берег и приглушая все звуки. Но в моей голове напротив, все было с той самой, обретенной накануне, кристальной ясностью. Туман сомнений и метаний рассеялся. Осталась только холодная твердая уверенность что делать дальше.

Мы сидели у тлеющего костра, доедая остатки вчерашней похлебки. Я посмотрел на своих спутников — угрюмого Ваньку и молчаливого, как скала, Горбуна.

— А вы… ночью ничего не видели? Не слышали? — осторожно спросил я.

Ваня поднял на меня испытующий взгляд, потом ткнул головой в сторону Горбуна:

— Я — как убитый спал. Абаахи, наверное, стражу держал. Он не спит, кажись, никогда.

Горбун, не отрываясь от своего занятия, медленно покачал головой.

— Ничего не слышал — тоже спал.

Я помолчал, глотая горький чай из жестяной кружки.

— А вот я… — начал я нерешительно, все ещё сомневаясь говорить или нет, — видел кое-что. Глаза. В лесу. Четыре пары. Светились.

Ваня замер с поленом в руке. Его лицо сразу стало серьезным.

— Какие глаза? Как угли? Красные?

— Нет, — покачал я головой. — Бледные. Мутно-белые. Как у слепого человека. Или… как у большой рыбы. А может и обычные — ночью сложно понять. Еще и в дреме был — сложно что-то разглядеть.

Эвенк тяжело вздохнул, отложил полено и со знанием дела ответил:

— Онки. Духи леса. Или мунгны. Духи воды. Они являются, когда чужой на их землю приходит. Смотрят, решают.

— Решают — что? — не удержался я, хотя уже жалел, что начал этот разговор.

— Жить тебе или нет, — без всякой дрожи в голосе, просто как о факте, сказал Ваня. — Если понравился — уйдут. Если нет… Ну, бывает, люди теряются. Или с ума сходят. Или к реке подходят и тонут сами. Это духи так решили.

Я с раздражением махнул рукой, отгоняя и его слова, и собственный ночной страх.

— Да ну тебя! Опять начинаешь? Ночью в лесу кто угодно может привидеться! Сова, например. Или просто луна так на влажные камни легла. Духи… — я фыркнул. — Хватит уже с меня этих сказок.

Ваня пожал плечами, снова принявшись за костер.

Горбун поднял на меня свои невидящие, уставшие глаза.

— Тигр — желтым светится, глаза у него. Или зеленым. Как трава. А белые… — он хмыкнул коротко и сухо. — Белых я не видел. И слава богу.

Его слова, такие же сухие и практичные, подействовали на меня сильнее, чем все мистические рассказы Вани. Если даже этот циничный каторжанин, видевший все круги ада, не стал сразу списывать все на сову или отблеск луны, значит, в его мире тоже было место для чего-то необъяснимого.

— Сегодня возвращаемся в Благовещенск, — сказал я, допивая чай.

Мои спутники оба подняли на меня глаза.

— Сдадим это, — я кивнул в сторону мешочка с золотом. — На вырученные деньги купим все, что нужно: кирки, лом, крепкие веревки, тент, хороший запас провизии, палатки. Порох, свинец. И наймем людей. Не меньше пяти-шести крепких мужиков, которым будем платить за работу.

Ваня оживился первым.

— Я с тобой, барин! Меня найми! — выпалил он, чуть не поперхнувшись. — Я тут все берега знаю! Где что мыть, где порода какая! Я тебе нужен!

Я кивнул. Его знание местности и энтузиазм были ценны.

— Ваня, ты и так со мной!

Потом я посмотрел на Кондратия. Он молча глядел в огонь, его непроницаемое лицо не выражало никаких эмоций.

— Кондратий? — позвал я его. — Ты что скажешь?

Он медленно поднял на меня свой тяжелый взгляд.

— Тоже буду на тебя работать. Но… в город не поеду, — произнес он глухо. — Мне там делать нечего. Останусь тут.

Я удивленно приподнял бровь.

— Один? Здесь, в тайге?

— Не первый раз, — он мотнул головой. — Не пропаду. Год по лесу ходил. Пока вы с инородцем по лавкам будете бегать, я тут дело делать буду. — Он ткнул пальцем в сторону песчаной косы. — Место расчищу под лагерь. Золотишка к вашему приезду еще намою. Чтобы не с пустыми руками встречать.

В его словах была простая, суровая логика и деловая хватка. Это похвально.

Но мысль оставить его одного в этом месте вызвала легкую тревогу. Воспоминание о глазах, привидевшихся ночью, заставило меня вздрогнуть. Но я отогнал сомнения. Это был единственный здравый план.

— Ладно, — согласился я. — Пусть будет по твоему. Но оставляем тебе припасы. Спички, соль. И… будь осторожен. Место дикое.

Горбун лишь кивнул, принимая условия. Ни страха, ни восторга — лишь готовность к работе.

Через час мы были готовы к выходу. Я передал Кондратию почти все наши скромные запасы. Мы обменялись короткими, крепкими рукопожатиями. Его ладонь была шершавой и твердой, как гранит.

— Через неделю, — сказал я ему на прощание. — Максимум десять дней. Жди.

Он кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и пошел к реке, к своему лотку. Его сгорбленная фигура быстро растворилась в утреннем тумане.

Я закинул на плечи почти пустой рюкзак и посмотрел на Ваню.

— Пошли. У нас дела в городе.

Мы тронулись в путь, оставляя за спиной тихую, затянутую дымкой протоку, наш крошечный лагерь и одинокую, непоколебимую фигуру человека. Впереди была дорога, город, сделки, найм рабочих и начало большой игры.

Игра велась по-крупному, и ставкой было все.

Дорога до Благовещенска заняла полтора дня — пришлось дать крюка, чтобы обойти то место, где мы повстречали тигра. Каждый шаг отдавался в висках тревожной мыслью о мешочке, прижатом к телу. Он грел и жёг одновременно.