Тим Волков – Старатель (страница 9)

Мы поплелись за ним, едва волоча ноги. Идти было тяжело, тело ныло и требовало отдыха.

Ванька вел нас вдоль берега, потом свернул вглубь, по едва заметной тропке, петляющей между лиственницами и кустами багульника. Через час, а может, больше — время потеряло смысл — мы вышли на небольшую поляну, подступающую к самой реке. Место было какое-то особенное: река здесь делала крутую петлю, образуя тихую, спокойную заводь с песчаной косой.

— Вот оно, нужное место! — с торжеством объявил Ванька, обводя рукой поляну. — Здесь и копать будем!

Горбун, молчавший всю дорогу, вдруг остановился и медленно, с каким-то странным, профессиональным интересом окинул взглядом местность. Он посмотрел на течение реки, на изгиб берега, на каменную породу, обнажившуюся в небольшом обрыве.

— Место… и в самом деле хорошее, — тихо проговорил он.

Мы с Ванькой обернулись к нему. Эвенк посмотрел на каторжника с недоумением.

— Откуда знаешь? — спросил я, первым опомнившись.

Кондратий помолчал, словно собираясь с мыслями, и его взгляд ушел куда-то вглубь себя, в прошлое.

— На Нерчинских рудниках в Забайкалье, на каторге, — выдавил он наконец. — Три зимы мыл. Заступом, кайлом, лотком. Научили быстро. Не умеешь — помрешь с голоду. Не намоешь нормы — пайку урежут. Там и учат. Год поработаешь — уже взглядом можешь понять хорошее место или нет, — Он мотнул головой в сторону реки. — Вот смотрите. Река петлю делает, течение замедляется. Тяжелое… золото, оно тяжелое, оседает вот тут, на внутреннем повороте, у самого берега, где вода потише. А песок легкий, его дальше выносит. И грунт… — Он ткнул ногой в землю. — Видите, голубоватая глина под песком проступает? Это как ловушка. Золото на нее оседает, а дальше не идет.

Он говорил просто, без всякой гордости, просто констатируя факты, как опытный плотник говорить о свойствах древесины. Ванька слушал, разинув рот. Для него золото было магией, даром духов. А тут вдруг оказалось, что это — наука, ремесло и знание.

Не говоря больше ни слова, Горбун прошел к самой воде, к той самой песчаной косе на внутреннем изгибе реки. Он внимательно посмотрел на дно, на обрывок, потом наклонился и зачерпнул полный лоток песка и гальки. Мы, затаив дыхание, принялись наблюдать за ним.

Он делал все привычно, движениями, отточенными до автоматизма в Нерчинском аду. Опустил лоток в воду, начал вращать, смывая легкий песок. Вода мутными струйками стекала обратно в реку. Пальцы горбуна, кривые и узловатые, работали ловко и уверенно.

Прошло несколько минут. Наконец, в лотке осталась лишь тяжелая фракция — темный шлих, крупная галька и… что-то еще.

Кондратий аккуратно смыл последние крупинки песка и замер.

— Вот, смотрите.

Мы с Ванькой подошли ближе, заглянули ему через плечо.

На дне лотка, среди темного песка и камешков, тускло поблескивали несколько крошечных, но отчетливо видимых чешуек. И пара крупинок покрупнее, размером чуть ли не с полспичечной головки. Они были тускло-желтого, матового цвета, но это было невозможно перепутать ни с чем.

Золото.

Горбун молча протянул лоток мне. Я взял его в руки. Посмотрел на Кондратия. Каторжанин стоял, вытирая мокрые руки о рваные штаны, и смотрел на блестящие крупинки с тем же спокойным, профессиональным видом.

— Сэргэ… — пробубнил эвенк.

— Ну что, — воскликнул я, поднимая взгляд на Ваньку, а потом на Горбуна. — Похоже, работа начинается!

К полудню солнце стояло в зените, безжалостно припекая спины. Мы работали молча, сосредоточенно, подчиняясь одной навязчивой идее. Ваня, загоревшись удачей Горбуна, нашел узкую протоку, впадавшую в основное русло, и с азартом принялся разгребать палкой крупный серый песок у самого уреза воды.

Горбун, не говоря ни слова, занял позицию ниже по течению, по колено в ледяной воде, и его лоток с привычным, почти механическим движением начал описывать в воде плавные круги. Я помогал ему, нося рюкзак с песком, отбивая булыжником особо плотные пласты. Мускулы горели огнем, спина ныла, но азарт и надежда заглушали усталость.

Работа шла методично, почти медитативно. Шум воды, скрежет гравия о жесть лотка, тяжелое дыхание. Ваня то и дело поглядывал на нас, и в его взгляде читалась уже не злоба, а жадная, ревнивая надежда.

И вот, после очередной порции, Горбун замер. Он несколько раз плавно встряхнул лоток, смывая последние крупинки легкого песка, и задержал его под водой. Он наклонился низко-низко, почти уткнувшись носом в мокрую деревянную поверхность. Его спина, всегда сгорбленная, застыла в напряжении.

Я затаил дыхание. Ваня, бросив палку-копалку, подошел ближе.

Горбун медленно вынул лоток из воды. На черном, отполированном временем и песком дне, среди мелких камешков и кусочков слюды, лежало рассыпанное несколько десятков крошечных, но невероятно ярких крупинок. Они сияли на солнце ослепительно-желтым, живым светом. И чуть в стороне, почти у бортика, лежал один крупнее других, размером чуть ли не с пол-ногтя мизинца — маленький, но самый настоящий самородок.

— Есть, — хрипло выдохнул Кондратий. Его каменное лицо тронула едва заметная гримаса — самое близкое к улыбке, на что он был способен.

Ваня ахнул.

— Вот он… Бабка! — прошептал он. — И крупинки… крепкие. Хороший знак.

Я осторожно смел добычу в небольшую замшевый мешочек.

К обеду, когда солнце начало клониться к западу, мешочек заметно потяжелел. Мы устали до изнеможения, одежда просохла и покрылась белыми разводами соли, а желудки настойчиво требовали пищи.

— Ну, сколько же там? — нетерпеливо спросил Ваня, не в силах больше ждать.

Я развязал мешочек и высыпал содержимое на расстеленную на камне тряпицу. Золото лежало аккуратной, сияющей кучкой. Опытный взгляд каторжника безошибочно оценил результат:

— Граммов тридцать, не меньше, — произнес Кондратий. — С самородком. За полдня. Место жильное.

Тридцать грамм. За один день. Без оборудования. Практически голыми руками. Фантастика! По меркам времени — состояние. Скромное, но все же. За него можно было жить несколько месяцев, а то и год, не думая о хлебе насущном.

— Участок жильный, — повторил Кондратий. — Река здесь богатая. Мы лишь песок с поверхности сняли. А под ним… там, где голубая глина, — главная залежь.

— Голубая глина? — переспросил я.

— Там, где пласт плотный, синеватый, — пояснил он. — Его киркой долбить надо. Лопатой не возьмешь. И промывать его надо дольше, тщательнее. Там золото не крупинками, а чешуей, мелкое, его легко с водой упустить. Но должно быть много.

Он говорил коротко, рублеными фразами, но в его словах был многолетний, оплаченный страданиями опыт.

— Значит, нужны инструменты, — резюмировал я, мысленно составляя список. Все-таки директорский опыт в строительной сфере давал о себе знать — в голове уже составлялась смета и проект производства работ. — Кирки, ломы, чтобы породу отбивать. И не эти тазы, а настоящий бутарный станок, или хотя бы большой промывочный ящик с решеткой. Сито для песка. Еще один, нет, два лотка. Провизии на недели две, чтоб не отвлекаться. Пороху, свинца… и палатка, чтоб не под открытым небом спать.

Горбун мотнул головой, одобряя.

— Палатка — первое дело. И хороший тент над прииском, от дождя и солнца. А то сгорим, либо все размоет. И веревок крепких. И топоры. И… — он запнулся, — лошадь. Хоть одну. Породу от забоя к воде возить. На себе не натаскаешься.

Мысль о лошади казалась фантастической, но он был прав. Это был уже не старательский промысел, а маленькое предприятие.

— Верно, — согласился я, чувствуя, как азарт от найденного золота сменяется деловой хваткой. — Значит, так. Завтра на рассвете — назад. В Благовещенск. Сдадим это, — я кивнул на золото, — скупщику. На вырученные деньги закупим все, что перечислили. Все до последнего гвоздя. И возвращаемся сюда. Быстро, пока кто не нашел нашу протоку.

Ваня насторожился.

— А если скупщик обманет? Цену сломит? Или в управлении прознают, что мы без вида на землю золото ищем? Обыщут, отберут…

— Вид на землю? — задумчиво произнес я.

Эвенк был прав — просто так мыть золото опасно. За такое и пулю можно получить. Нужно все оформить как следует. И как можно скорее.

— В городе этим и займемся, — сказал я. — Золото Амура будет нашим!

Решение было принято.

— Ладно, любоваться будем потом, — сказал я, с трудом отрывая взгляд от сияющей кучки. — Сейчас бы поесть.

Голод и в самом деле появился. Только какой? Обычный? Или голод, вызываемый золотой лихорадкой?

Вечерело. Кондратий вновь сходил на охоту, принес грибов и ягод. Сытная, почти животная усталость накрыла меня с головой, как теплая волна. После скудной похлебки и нескольких глотков душистого чая тело отказалось повиноваться, требуя одного — забыться. Последнее, что я видел перед тем, как провалиться в черную, липкую пустоту, — это затухающие угли костра и неподвижные, черные силуэты моих спутников, уже спящих мертвецким сном.

Мне снился странный, прерывистый сон. Я снова бежал от тигра, но ноги были ватными, а лес вокруг — беззвучным. И сквозь этот сон я чувствовал на себе тяжелый, пристальный взгляд. Не один. Не два. Много.

Я застонал во сне, пытаясь заставить себя проснуться, но тело было парализовано глухой, уставшей немощью. Веки казались свинцовыми.

«Это сон, — промелькнула обрывчатая мысль, тонущая в пучине усталости. — Просто кошмар. Нагнал страху за день… Тигр… Еще сом этот… эвенк, гад… понарассказывал всякого…»