Тим Волков – Санитарный поезд (страница 34)

— Три очереди, где-то… пятьсот выстрелов, — прикинул Сидоренко. — А тебе зачем?

— Кожух! Охлаждение! — прошептал доктор, вспоминая слова самого Сидоренко, когда впервые увидел турели.

— Что? — не понял тот.

— Я говорю водяное охлаждение на турелях — замерзло ведь! Не отогревали! Холод какой на улице стоит. Заклинит!

— А ведь прав доктор! — просиял Сидоренко. — Подождать пятьсот-шестьсот выстрелов — на большее его не хватит! Мороз на улице, все в лед встало. И никто не отогревал системы.

— Как только замолкнет турель — прикройте! — скомандовал Иван Павлович.

— Ты чего удумал?

Но доктор не ответил.

Четвертая и пятая очереди превратили штабной вагон в решето. Но вот шестая…

Две секунды треска — и противно заскрипела вращающаяся платформа с зубчатой передачей. Сухо зашелестела патронная лента. Потом — грязные ругательства. Гулкие удары приклада по затвору — ага, починить значит пытается. Но это бесполезно.

— Сейчас! — крикнул Иван Павлович.

И все тут же подскочили с пола.

Поливая плотным огнем окно, оттеснили скачущих бандитов на пару десятков метров от вагона. В это время и высунулся Иван Павлович. Два метких выстрела — и стрелок на турели с надсадным стоном завалился в канаву.

Нужно было бы уходить в укрытие, но доктор вдруг обернулся и увидел перекошенную от злобы морду Иванькова.

— Доктор, падла! — прорычал он, вскидывая наган.

— Ваня, прячься! В укрытие! — прокричал Глушаков.

Но было поздно.

Пуля просвистела, задев раму окна, и вонзилась в деревянную перегородку в сантиметре от плеча Ивана Палыча. Острая боль, как укус осы, пронзила левую руку — осколок дерева или рикошет оцарапал кожу, кровь проступила через рукав.

Доктор охнул, но удержался, сжав револьвер крепче. И выстрелил в ответ.

Расстояние до Иванькова — около сорока метров. А точность револьвера — всего тридцать. И то в идеальных условиях. А тряска вагона, скачка коней и дрожь в раненной руке не улучшали меткость. Первый выстрел ушел сильно выше.

Сразу же сделав корректировку, доктор выстрели вновь. Практически наугад, доверившись лишь чутью.

И не прогадал.

Иваньков охнул. Схватился за грудь, словно пытаясь что-то найти в нагрудном кармане. Потом захрипел, выронил оружие. И сам выпал из седла.

— Попал! — закричал Глушаков. — Попал!

И принялся палить по остальным бандитам, которые явно растерялись, не ожидая такого поворота событий.

— Бей их! Бей, сволочей!

Самые смышленые погоню сразу же прекратили и сильно отстали, уходя прочь. Те же, кто упорно продолжил скакать за поездом, вскоре отправился вслед за своим главарем. Выстрелы прекратились.

Глушаков связался с машинистом поезда, дал команду на снижение скорости. Погоня была окончена.

Но, как оказалась, проблемы на этом не закончились. Обходя вагоны, чтобы оценить ущерб, Иван Палыч и остальные вдруг услышали истошный женский крик.

— Из перевязочного! — сообразил первым Глушаков.

Все рванули туда.

Представшая картина ужаснула. Ефим Арнольдович лежит на полу, весь в крови. Над ним кружит Мария Кирилловна, вся в слезах, не в силах что-либо сказать, только всхлипывая и икая. Обычно собранная, строгая, сейчас стояла она, прижав руки к лицу. Её плечи тряслись, слёзы катились по щекам — все впервые видели её такой.

— Убило шальной пулей? — шепнул Глушаков.

— Живой, — ответил Иван Павлович, подсаживаясь ближе к лежащему. — Но…

И не договорил. Нужно было срочно оказывать помощь.

— Женя, бинты, быстро! — крикнул доктор, прижимая кулак к ране Ефима Арнольдовича.

Нужно остановить кровь.

— Дыши, Ефим Арнольдович, дыши ровно! — Его руки двигались быстро, но сердце колотилось: рана была глубокой, и каждая секунда была на счету.

— Дышу… — прохрипел тот. — Только… больно…

— Потерпи.

Пуля вошла в бок, чуть ниже рёбер, возможно, задев внутренние органы. Рана не простая.

Нужно ощупать входное отверстие, проверить, нет ли осколков.

— Навылет, — пробормотал доктор, — удачно прошло, кажется ничего не задело. Но кровотечение сильное…

Шахматова, всхлипывая, подала бинты и флакон карболки, её руки дрожали.

— Мария Кирилловна, успокойтесь, — строго произнес доктор.

— Простите, Иван Палыч… я… он… — выдохнула она.

Доктор налил карболку на чистую ткань, протёр края раны, морщась от резкого запаха.

Глушаков, морщась от боли в простреленном плече, обернулся, его повязка на глазу сбилась:

— Иван Палыч, как он? Жить будет?

— Жить будет, но рана… не тяжёлая, но тоже ничего хорошего, — ответил Иван Палыч, затягивая второй слой бинтов. — Кровь остановлю, но в лазарет его надо, и быстро.

Он проверил пульс раненного — слабый, но ровный.

— Ефим Арнольдович, слышишь меня? Не шевелись, держись!

Ефим, стиснув зубы, прохрипел:

— Не надо меня в лазарет!

— Что? — одновременно произнесли доктор и Глушаков, удивленно глядя на раненного.

— Трофим Васильевич… не пиши рапорт… прошу тебя… не надо… я не уйду с поезда. — Его взгляд, полный тепла, остановился на Шахматовой.

— Ефим, ты с ума сошёл? Тебя в госпиталь нужно!

Но тот лишь помотал головой.

— Не пойду! Тут останусь.

— А если умрешь… — начал Глушаков и тут же прикусил язык.

— Если умру, скажи что сам себя подстрелил — по глупости. В общем, напишешь что-нибудь в таком роде. Чтобы себя и поезд под проверку не подставить. Остальные подтвердят, — он осмотрел всех и никто не возразил.

— Ефим Арнольдович…

— Трофим Васильевич, я прошу тебя, как человека.

— Но зачем? Зачем?

— Так хочу, — ответил администратор, вновь глянув на Шахматову.