Тим Волков – Санитарный поезд (страница 33)

Трое санитаров — Сверчок, Левкин и Харалампиев — шагнули вперёд.

— Иван Палыч, говори что нужно делать!

Доктор покачал головой:

— Спасибо, ребята, но ваша задача сейчас — следить, чтобы никто не лез к окнам. Держите их на койках, помогите Жене. Оборону Сидоренко с Арбатовым держат.

Он обвёл взглядом вагон, заметив, что Завьялов, стоявший в углу, молчал, опустив глаза.

— Степан Григорьевич, и вы помогите, — добавил доктор.

Завьялов кивнул, пробормотал что-то невнятное и отошёл к раненым, помогая Жене их укладывать.

Раненые, хоть и ворчали, начали успокаиваться. Санитары принялись оттаскивать всех от окон, располагая ближе к центру вагона.

Поезд набирал ход. Раздался протяжный гудок, выбрасывая клубы дыма.

Иван осмотрел людей. Все были на месте и лезть под шальные пули не спешили. Вот и хорошо.

— Левкин! За старшего! Следи, чтобы никто не подходил к окнам!

— Есть!

Доктор двинул дальше. Второй лазаретный, третий. Везде отдал приказы, проследил, чтобы люди отсели в безопасные места, назначил старших. Дальше. В кухонном вагоне — пусто. В изоляторе — Ефим Арнольдович и Шахматова. Ну кто бы сомневался! В последнее время, когда их тайна стала не такой уж и тайной, старшая медсестра Мария Кирилловна пропадала тут.

— Иван Павлович! — воскликнул Ефим Арнольдович. — Что происходит в самом…

— Стреляют, — перебил его доктор.

И коротко объяснил суть проблемы.

— Господи! — прикрыла рот ладонью Шахматова. — Что же делать?

— Мария Кирилловна, прошу вас пойти в перевязочный вагон и успокоить людей.

— Конечно!

— Я с вами! — вызвался Ефим Арнольдович.

И глянул на доктора, словно бы спрашивая разрешения. Иван Павлович кивнул. И вновь направился в штабной вагон. Как оказалось весьма вовремя.

Арбатов сидел, привалившись к стене, лицо его было бледным, рукав пропитался кровью.

— Григорий Кузьмич, ранен⁈ — доктор бросился к нему.

Но сыщик отмахнулся:

— Плечо, пустяк… Царапина! Бумаги главное не дайте им стащить! За эти бумаги судить и будем их! На каторгу всех отправлю, гадов! А то и вовсе к стенке поставлю!

— Не переживай, Григорий Кузьмич! Не дадим! — бодро крикнул Глушаков.

Сам он стоял у окна с револьвером, повязка на глазу сбилась.

— Как ситуация? — спросил доктор, перевязывая руку Арбатову и останавливая кровотечение.

— Иван Палыч, бандиты поджимают! Прямо за нами идут, чёрт их дери! — Он выстрелил в окно, и крик снаружи подтвердил попадание.

Внезапно сверху донёсся топот — один из бандитов уже каким-то неимоверным образом вскарабкался на поезд и бежал по крыше вагона. Иван Палыч замер, вскинув голову.

— На крыше! Лезут, черти!

— Сейчас я его! — Сидоренко высунулся в окно и пальнул, свалив одного бандита с лошади.

— Ещё один! — крикнул Глушаков, но тут же охнул и сполз на пол.

— Трофим Васильевич! Вы ранены!

— Не беда, Иван Палыч. Потом подлатаешь! Сейчас некогда! — Начмед выругался, выронив оружие, но тут же схватил его левой рукой и выстрелил снова, уложив второго всадника. — Меня просто так не повалить!

— Иван Палыч, держи! — крикнул Сидоренко, передавая доктору револьвер Арбатова.

— Да разве я могу? — растерялся доктор, вспомнив, что табельного оружия ему не полагалось.

— Григорий Кузьмич, доктор же и в самом не солдат какой! — бросил Глушаков. — Разве можно?

— По закону, Трофим Васильевич, и по здравому смыслу — можно! — сморщившись от боли, ответил Арбатов. — Мы — воинский эшелон, санитарный поезд под покровительством Её Величества. Нападение на нас — это бунт против государевой службы, равносильный измене в военное время! Указ военного времени от 14 ноября 1914 года разрешает всем, кто состоит на службе в таком эшелоне, защищать его от разбойников и дезертиров. Иван Палыч — врач, но он на службе, под присягой. Его долг — охранять поезд и раненых, а оружие — средство самозащиты!

— А еще же ведь и бумаги. Это ж миллионы! — добавил Сидоренко.

Арбатов кивнул:

— Верно! Эти бумаги — собственность империи, украденная варшавскими ворами. Защита ценностей — государственное дело. Указ о борьбе с грабителями казённого имущества от 1906 года даёт право любому, кто под присягой, применять оружие против бандитов. Иван Палыч, стреляйте, не сомневайтесь! Вы под моим приказом как сыскного агента!

Доктор кивнул, крепче сжал рукоять оружия.

Всадники неслись вровень с поездом. Иваньков впереди. На того, прошлого Иванькова, спокойного санитара, он уже совсем не походил — оскалившееся безумное лицо, горящие глаза. Доктор выстрелил — пуля ушла в снег, но вторая зацепила плечо бандита рядом с Иваньковым, и тот рухнул.

— Так его! — радостно воскликнул Глушаков. — Молодец, Иван Палыч! Соколиный глаз! Не жалей их! Они столько люду погубили! Верно говорю, Григорий Кузьмич?

— Верно.

Топот на крыше усилился, послышался скрежет — кто-то пытался вскрыть люк.

Арбатов попытался встать, но пошатнулся.

— Вот ведь зараза!

Глушаков, стиснув зубы, выстрелил в потолок, где топали. Но пробить толстую обшивку конечно же не удалось.

— Патроны береги! — с упреком кинул ему Арбатов.

— Эх, на платформу бы мне! — с сожалением выдохнул Глушаков. — На пулемет системы Хайрема Максима, на турель родимую, что у нас в хвосте болтается — я бы их в миг покрошил всех, негодяев!

— Молись, чтобы эти бандиты на эту турель сами не взобрались! — ответил Сидоренко.

И словно накаркал.

Грянула тяжелая пулемётная очередь. Пули полетели вдоль поезда, прошивая как фольгу обшивку.

— Твою в коромысло! — рявкнул Глушаков, прильнув к полу. — Ложись!

Но все уже и так прилипли к полу.

Еще одна очередь прошла выше, едва не вскрыв крышу. Пулемёт имел ограниченный угол обстрела, что, впрочем, не мешало, вести огонь вдоль поезда или в стороны. Однако стреляли явно не на меткость, а чтобы посеять панику — об этом говорил характер стрельбы, хаотичный и неравномерный.

Третья очередь прошила боковую тонкую деревянную перегородку. Во все стороны полетели щепки, зазвенели лампы и стекла.

— Геморрой тебе под нос! — выругался Глушаков, стряхивая с головы осколки. Одна из пуль попала в чернильницу и теперь штабс-капитан был весь в синей краске.

— За нами жилой вагон! — сквозь зубы произнес Иван Павлович. — Если достанет…

— Не достанет! — перебил его Сидоренко. — Угол обстрела маленький. А вот лазареты как раз под ударом… Окна — уязвимая цель.

Доктор вдруг замер, словно о чем-то задумавшись. Потом спросил:

— Сколько выстрелов? Сколько выстрелов он сделал?

— Да кто же считал, Иван Палыч? — прокряхтел Глушаков.