Тим Волков – Лезвие и цветок (страница 17)

— Нет ни раба, ни свободного, ни мужска пола, ни женского… Ибо все вы одно во Христе Иисусе!

Продолжив цитату, монах осенил крестным знамением доктора и его спутницу:

— Приятно слышать сие из уст мирян.

Галинка заулыбалась:

— Так, значит, щербатого вы не видели?

— Так сказал же — много тут у нас всяких, — развел руками инок. — Паломники. Кто как… Сегодня живет, завтра съехал. Послезавтра, глядишь, опять появился! Вам к Савватею Андреичу надо, в паломническую службу. Только сегодня нет его, в патриархат по хозяйству уехал. Аккурат через пару дней явится — у него и спросите.

Поблагодарив монаха, новоявленные паломники все же зашли ненадолго в собор. Служба уже закончилась, все просто молились, ставили свечки… Доктор тоже поставил две — во здравие. И — глядя на него — Галя.

— Ой, Иван Палыч, я ж комсомолка! — уже в машине призналась девчонка. — Комсомолка — и в церковь… Как какая-нибудь старушка старорежимная! Еще и свечки… Вы только не рассказывайте никому — засмеют!

— Засмеют напрасно, — доктор покачал головою. — Я так думаю, хорошему-то человеку надо иногда в церковь. Хоть и не воцерквленные мы, а все ж русские люди.

В следующий раз доктор оказался в этих местах лишь через несколько дней, в самом начале мая. Уже отгремел, отсверкал красными флагами Первомай, уже весна вступала во все свое буйство, радуя глаз свежей листвою и первоцветом.

На этот раз поехали на чекистском «Паккарде», под завязку загруженном книгами, переданными в дар Звенигородской детской коммуне общественной библиотекой на Сретенке. За рулем сидел Шлоссер, так что бедный «Паккард» почти не снижал скорость ни на крутых поворотах, ни на ухабах. Ну, разве что — чуть-чуть.

— Тише, тише, Максим! Всех нас растрясешь, не хуже московских «ванек», — в голос увещевал Иванов. — Ну, ведь не покурить даже.

— Зато скорей будем, — Шлоссер спокойно крути баранку.

Впрочем, нет. Слово «спокойно» вряд ли подходило к его стилю езды.

— Улыбнитесь, каскадеры… — неожиданно для себя запел Иван Павлович. Скорость ему вообще-то нравилась. Как и старые песни.

Справа, за березовой рощицей, засверкали церковные маковки…

— Вообще-то скоро приедем, — Иванов с облегчением улыбнулся. — Вон, монастырь уже… Максим! Давай сначала туда, а уж затем — в коммуну… Иван Палыч, как, ты говоришь, начальника паломников кличут?

— Савватей Андреевич, — отозвался доктор. — А фамилии я не знаю.

— Зато имя редкое! — Валдис расхохотался и потер руки. — Как, впрочем, и должность… Сворачивай, сворачивай, Макс! Вон — повертка.

Шлоссер повернул так, что вылетевшая на обочину увесистая связка книжек едва не пришибла спокойно идущего гражданина с клюкой, по всей видимости — паломника.

— Тьфу ты, тьфу ты, черт! — потрясая клюкой, заругался паломник.

Однако, завидев выбравшуюся из машины честную компанию, мужичок поспешно ретировался.

— Вот! И не помялись даже, — поднимая из травы книжки, хмыкнул Шлоссер. — О! Жюль Верн. «Пятнадцатилетний капитан». Как же, как же — читывали!

— Вальтер Скотт — «Ивангое», — раскрыв небольшой томик, Иванов мечтательно улыбнулся — верно, тоже вспомнил детство и раннюю гимназическую юность. — Жаль только — старые все. Шрифт-то еще царский — с «ерами» да «ятями».

— Ничего! Была бы книжка интересная, — философски пожал плечами Иван Павлович. — О! А вот уже и без «ятей». Издательство «Прибой» — Блок, «Двенадцать»… Ха! Ленин — «Государство и революция»! А вы говорите…

Собрав книжки, «Паккард» покатили дальше, обгоняя тянувшиеся по монастырской дороге подводы.

— Монастырская дорога! — вслух поностальгировал доктор. — «Эбби роуд», Битлы… Йестеде-е-ей…

— Ты это, Иван Палыч, о чем? — обернулся из-за руля Шлоссер.

— Так, о своем, о бывшем… На дорогу смотри, Максим! Вон, уже подъезжаем.

Глава паломнической службы Саввино-Сторожевского монастыря Савватей Андреевич Мирославский оказался вполне интеллигентным пожилым человеком, похожим на земского учителя. Строгий темный костюм, светлая сорочка с галстуком, острая — клинышком — бородка, пенсне… Никакой не монах, не батюшка — человек вполне мирской, но — воцерквленный.

— Значит, высокий, сутулый, щербатый? — сверкнул оправой пенсне, переспросил Савватей Андреевич. — Ну, жил у нас такой… Вчера только съехал. Сказал, что дешевую квартиру снял.

— А где, не сказал? — Шлоссер пробуравил мужчину взглядом.

— Да нет, не сказал. Да мы и не спрашиваем… Да! Сестра у него где-то здесь, в Звенигороде. Он говорил как-то.

— А с кем-нибудь из паломников он близко сошелся? — попытал Иванов. — Ну там, знаете, задружился, может быть.

Мирославский неожиданно рассмеялся:

— Не-ет! Он вообще держался наособицу. Есть такие нелюдимы, да… Ну да и паломники, с которыми он жил, тоже уже съехали. Нынче другие. А этот… он переночует, потом — в церковь, и в город. Его там частенько на рынке видели.

— На рынке… Что-то покупал, продавал?

— Того не ведаю…

Глава паломнической службы развел руками и, хитро сверкнул глазами, поинтересовался:

— Товарищи милиционеры! А все же, если не тайна, что он натворил-то?

— Так… — широко улыбнулся Валдис. — Подозреваем, что мелкими кражонками промышляет.

— О как, прости, Господи!

— Что ж, спасибо вам, Савватей Андреевич.

— Да не за что! И вам, товарищи милиционеры, удачи.

Дабы не вызывать излишней нервозности, чекисты показали в монастыре милицейские мандаты. У Петрова же никто никаких документов не спрашивал.

— Это называется — не солоно хлебавши, — усаживаясь в машину, посетовал Шлоссер.

Иванов усмехнулся:

— Ну, почему? У Щербатого и в самом деле в Звенигороде — сестра. Дом-то ей отошел.

— Так, может, он ее навестил? — встрепенулся доктор.

— Может. Проверим… Максим, чего ждем? Поехали.

— Так… — Шлоссер озадаченно обернулся. — Адрес-то не узнали!

— Улица Яровая, дом восемь, — спокойно пояснил Валдис. — Это около Городка. Так местные свой Кремль называют.

Дом на улице Яровой оказался вполне добротным, купеческим. Тесовая крыша, фасад в четыре окна. Резные наличники, окруженный солидным забором двор с выкрашенными синей краской воротами. Едва «Паккард» остановился напротив, за воротами тут же залаял пес.

— Эй, хозяева-а! Есть кто дома? — Иванов забарабанил в ворота.

За окном дернулась занавеска. Слышно было, как скрипнула дверь. Кто-то прикрикнул на пса…

— Ну? Почто барабанишь? — из приоткрывшейся калитки высунулась женщина средних лет в темном платке и длинной суконной юбке. Скуластое лицо ее казалось строгим, темные глаза глядели настороженно. Всем своим видом хозяйка словно бы говорила — шли бы вы себе по добру, по здорову!

— Ракова Авдотья Петровна? — официальным тоном осведомился чекист. — Гражданина Вартузина давно видали?

— А-а, вон вы откуда… — женщина опасливо попятилась, оценив и кожаные тужурки и шикарное авто. — Не знаю я, где это черт. И знать не хочу! Что б он и вовсе пропал.

— То есть, к вам он не заходил? — выбравшись из машины, уточнил Шлоссер.

Авдотья пожала плечами:

— А с чего ему заходить? Его тут не привечают. Знает — живо собак спущу!

— То есть, совсем-совсем не видали? — недоверчиво прищурился Иванов. — А если подумать?

— Не видала, нет… Но слыхала, — хозяйка выдавала слова с явной неохотой. — Говорят, на рынке его видели. Или похожего. Вроде как, мед покупал. А уж он, не он — не знаю.

— Спасибо большое гражданочка! — искренне поблагодарил Валдис. — А где у вас рынок?

— А вон, за собором! — женщина указала рукой на сверкающие за тополями кресты.