Тим Волков – Лезвие и цветок (страница 19)
— Тсс! — Валдис качнул револьвером. — Слышишь? Шаги!
И впрямь! Кто-то осторожно пробирался к дому!
Вот что-то темное накрыло стекло крайнего окна… Глухой удар — и стекла нет! С улицы явственно потянуло ночным холодком. Чья-то рука в перчатке откинула шпингалет. Открываясь, скрипнула створка…
Глава 9
В комнату скользнула фигура — длинная, гибкая, двигающаяся с той кошачьей пластикой, которая выдавала человека, привыкшего воровать и прятаться.
Щербатый был в тёмном плаще и кепке, надвинутой на самые глаза. Он присел, замер, прислушиваясь. Потом бесшумно двинулся по комнате, ощупывая рукой стены, мебель, выдвигая ящики. Он искал ценности — привычно, профессионально, как делал это тысячи раз.
Валдис поднял руку. Короткий жест Шлоссеру.
Щелчок выключателя. Комнату залил жёлтый свет керосиновой лампы, стоявшей на столе.
— Стоять! — рявкнул Шлоссер, вскидывая маузер. — Руки вверх!
На мгновение все замерли. Щербатый застыл, как статуя, с рукой, занесённой над комодом. Свет лампы осветил его лицо — длинное, худое, с провалом между верхними зубами. Глаза — тёмные, глубоко посаженные — на секунду расширились, но в них не было страха. Только звериная, холодная решимость.
— Бросай оружие! — крикнул Валдис, наводя револьвер.
Щербатый и не подумал подчиниться. Вместо этого он вдруг словно пружина отскочил в сторону, выбив ногой лампу со стола. Та разбилась о пол, и комната снова погрузилась в темноту.
— Назад! — заорал Шлоссер, но было поздно.
Иван Павлович услышал глухой удар, чей-то сдавленный выдох, и понял — началась схватка. В темноте замелькали тени, послышались звуки борьбы — удары, шум падающей мебели, тяжёлое дыхание. Кто-то выругался сквозь зубы.
— Держи его! — крикнул Валдис.
— Выход перекрывай! — отозвался Шлоссер.
Петров, сжимая кочергу, встал у окна, заслоняя единственный путь к отступлению. Он не видел почти ничего — только смутные силуэты, метавшиеся по комнате. Но слышал достаточно, чтобы понять: Щербатый давал отпор. Эх, своих бы не садануть качергой в темноте!
Глухой звук — и кто-то вскрикнул. Шлоссер, кажется. Потом короткая возня, чей-то хрип, и Валдис рявкнул:
— Вяжи! Вяжи, чёрт тебя дери!
Иван Павлович шагнул в темноту, на звук. Нашарил рукой чью-то ногу, ухватился за штанину. Сверху на него обрушилось чужое тело — худое, жилистое, с острыми локтями и коленями. Он почувствовал, как чьи-то пальцы вцепились ему в горло.
— Пусти! — заорал он, пытаясь сбросить с себя Щербатого.
На помощь пришёл Валдис. Он навалился сверху, заломил Щербатому руку, прижал его голову к полу. Шлоссер, чертыхаясь, накинул верёвку на запястья вора, затянул.
— Готово, — выдохнул он. — Готово, чёрт бы тебя побрал. Верткий, зараза!
Лампу зажгли снова. Жёлтый свет залил комнату, и все увидели Щербатого. Он лежал на полу, связанный по рукам и ногам, с разбитой губой и бешеными глазами. Он тяжело дышал, но не пытался вырваться — только смотрел на них звериным взглядом.
— Ну что, Вартузин, — сказал Валдис, поправляя сбившийся набок пиджак. — Попался, голубчик. От нас не убежишь!
Щербатый не ответил.
— Вяжи его крепче, — сказал Валдис, поднимаясь с пола и отряхивая пиджак. — И в машину. В отделение.
Щербатого подняли, вывели через разбитое окно. Он шёл спокойно, не сопротивлялся, только усмехался в темноте. У самой машины обернулся, посмотрел на Петрова, но ничего не сказал. Только улыбнулся — той же кривой улыбкой, обнажающей щербину.
— В Звенигородское отделение, — бросил Валдис Шлоссеру. — Я позвоню, предупрежу. Пусть подготовят камеру.
«Паккард» тронулся. Ночь была тёмная, безлунная. Звенигородские улочки тонули во мраке, только изредка мелькали жёлтые огоньки в окнах. В машине было тихо. Щербатый сидел сзади между Петровым и Шлоссером, связанный, с опущенной головой. Он не пытался бежать. Только дышал тяжело, с присвистом, и иногда вздрагивал, словно его бил озноб.
В отделении, не смотря на глубокую ночь, было шумно. Вахтёр, увидев чекистов и связанного вора, без лишних вопросов открыл дверь в камеру — небольшую, с голыми стенами и железной койкой.
Задержанного завели внутрь, усадили на койку. Валдис жестом отпустил дежурного.
— Ну, господин Вартузин, — произнес Валдис. — Сами будете все рассказывать?
— Что рассказывать? Я случайно в эту квартиру попал, Перепутал.
— Перепутал говоришь? — усмехнулся Вальдис. — Ну-ну. Только я тебя не про квартиру спрашиваю. А про кровь…
От слова «кровь» Щербатый вздрогнул.
«Ага, выдал себя», — подумал Иван Павлович, присматриваясь к задержанному. Не смотря на то, что это была камера, света тут было больше и доктор невольно начал изучать его. Лицо его было серым, под глазами залегли глубокие тени. Он мелко дрожал, хотя в камере было не холодно.
«Руки худые, с тонкими синеватыми венами, просвечивающими сквозь бледную кожу. Пальцы дрожат. Да у него явная анемия! Истощение, признаки хронической болезни крови».
— Про какую еще кровь? Ничего не знаю! — произнес Щербатый, но голо сего предательски дрогнул.
— Ты давай тут Ваньку не валяй, — подался вперед Валдис. — Про тебя все уже известно и все документы собраны в отдельной папочке. Так что отпираться бессмысленно.
— Ты кровь для себя добывал? — внезапно спросил Иван Павлович.
Валдис недовольно глянул на доктора, но ничего не сказал.
— Из-за своей болезни. Верно?
Щербатый нахмурился.
— Ты болеешь, ведь так? — продолжал наседать доктор. — Это все из-за нее, из-за болезни. Если бы не она, то и не связывался со всем этим. Ты ведь вор, а не маньяк. Но ведь полез во все это. Значит кровь нужна была. Болезнь…
— Верно, — сипло ответил тот. — Болит всё. Кости болят, суставы. Живот. Голова.
— Иван Павлович, — мягко позвал Валдис. — Ты же понимаешь, что он сейчас начнет тут нам на жалость давить…
Иван Павлович подал знак, желая продолжить допрос. Он присел на корточки перед Щербатым, заглянул тому в глаза. Тот отвёл взгляд, уставился в стену.
— И что ты с ней делал? — спросил Петров. — Ты её пил?
Щербатый помедлил, потом кивнул — едва заметно, словно нехотя.
— Вот ведь вурдалак! — не выдержал Валдис. Иван Павлович вновь подал знак — не мешайте.
— Говорите, — обратился доктор к задержанному.
— Пил, — прошептал Щербатый. — Сырую. Сразу после того, как… после того, как забирал. Она ещё тёплая была. Так легче.
— Легче?
— Да. Боль уходила. На несколько дней. Потом опять начиналась.
Иван Павлович почувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, липкое. Отвращение. Оно подкатывало к горлу, сжимало желудок, заставляло пальцы сжиматься в кулаки. Он смотрел на этого человека — худого, бледного, дрожащего, с синеватыми венами, просвечивающими сквозь кожу, — и видел перед собой не просто убийцу. Он видел нечто, что перестало быть человеком.
Щербатый поднял голову, встретился с ним взглядом. В его глазах не было страха. Только усталость и какая-то странная, почти детская обида.
«Этот человек не осознаёт, что он сделал. Он не чувствует вины, — осознал вдруг доктор. — Он не понимает, что убийство — это преступление. Психическое расстройство. Есть явное психическое расстройство. Только вот откуда он…».
— А откуда ты узнал, что надо пить кровь? — спросил Иван Павлович. — Тебе кто-то подсказал?
Щербатый замер. Его лицо, и без того бледное, стало ещё более серым. Он опустил голову, уставился в пол, и Петров понял — этот вопрос попал в цель. Верно, такой вряд ли сам смог додуматься до этого. Значит подсказали. А значит за ним стоит еще кто-то.
— Никто, — ответил Вартузин глухо. — Сам додумался.
— Неправда, — жёстко сказал Иван Павлович. — Ты вор, а не врач. Ты не мог сам додуматься до того, что сырая кровь может облегчить симптомы болезни. Кто тебя научил?
Щербатый молчал. Он сжал зубы так, что желваки заходили под тонкой, бледной кожей. Пальцы его дрожали сильнее — не от болезни, от напряжения.
— Вартузин, — вмешался Валдис, подходя ближе. — Ты слышал вопрос. Отвечай.
— Нечего отвечать, — прохрипел Щербатый. — Я сам. Сам всё.