Тим Волков – Лезвие и цветок (страница 16)
Ударила по глазам ветка…
Скользнула под ногами трава…
Ага, вот и Галина!
Стоит возле малинового куста, куда-то напряженно смотрит
— Галя-а!
Девушка резко обернулась. Красивое лицо ее было бледным, глаза возбужденно сверкали.
— Он там! Там… К реке побеждал, к обрыву…
— Господи… Слава Богу! — обняв девчонку за печи, доктор перевел дух. — С тобой все в порядке?
— Да… Но, он… Он бы здесь, был!
— Да кто он-то? — пригладив рыжие кудри, переспросил Гринберг. — Налетчик, что ли, какой?
— Хуже! — Галина передернула плечами и зябко поежилась. — Тот самый… Который тогда, в переулке…
— Ах, вот он, гад! — встрепенулся Мишка. — Говоришь, к реке побежал?
— Да. Меня увидел, и…
— Лови его, ребята! Айда!
Махнув рукой, парень со всех ног бросила по заросшему густой травой огороду. Его сотоварищи тут же побежали за ним. Следом, поправив очки, рванул директор коммуны.
Доктор тоже было собрался, но…
Галя схватила его за руку:
— Иван Палыч! Вы меня не бросайте!. Вдруг он вернется? Я, конечно, не боюсь… Но, вдруг он из-за кустов… камнем.
— Хорошо, хорошо, Галинка, — напряженно всматриваясь в заросли, покивал Петров.
Воспоминания вдруг нахлынули на него холодной волною. Вот и тогда, в той, прежней, жизни, он ринулся спасать девушку. И… И вот что вышло! Там умер… и возродился здесь.
Впрочем, все, что ни делается — к лучшему. Все же удавалось постепенно менять страну! И Гражданскую войну раньше, чем было, закончили, и так же рано объявили НЭП, почти покончили с разрухой и голодом… и царскую семью не расстреляли и… и вообще…
— Галь… — Иван Павлович внимательно глянул на девушку. А ты хорошо рассмотрела? Это точно был тот человек? Не показалось тебе?
— Да что вы! Конечно же, не показалось! Я ж с этим гадом — нос к носу… — нервно отозвалась девчонка. — Длинный такой, сутулый, мерзкий! Рожа небритая, узкая… И щербина меж зубов! Я хорошо разглядела… Знаете, он тут, что-то в доме через окна высматривал. Я от неожиданности вскрикнула, он на меня оглянулся — и бежать! Узнал, видно…
— Скорей, ты его просто спугнула… Он в чем был-то?
— Серый такой плащ… и кепка.
— Понятно.
— Иван Палыч! Он точно здесь что-то высматривал! Эх… поймали бы гада! Может, парни догонят… А тот, в очках — кто?
— Директор коммуны, — улыбнулся доктор. — Наш человек, мотоциклист.
— А-а-а! То-то я мотор слышала… Иван Палыч, а вы меня будете сюда, к ребятам, отпускать?
— Конечно! У тебя ж законный выходной раз в неделю, забыла?
Петров вдруг напрягся, прислушался…
В зарослях, за покосившимся забором, раздались голоса… Затрещали кусты, и к усадьбе выбрались запыхавшиеся парни с директором.
— Ушел, гад! — обиженно пояснил Мишка. — Там лодка у него…
Та-ак… Еще и лодка… Ну, так он же домушник, вор… или, как там говорил Валдис — «скачок».
— Михаил, — доктор посмотрел на директора. — Похоже, у вас тут кража замышляется.
— Это вы про этого? За которым мы гнались? — поправив очки, уточнил молодой человек. — Да-а, жаль, что у него лодка! А насчет кражи… Впредь будем осторожнее. Впрочем, здесь и красть-то нечего, никаких ценностей в усадьбе нет. Разве что стекла да железные листы с крыши. Ну, или печки на кирпичи разобрать… Но, тут не лодка нужна — подвода.
Со двора усадьбы донеслось лошадиное ржание. Послышались звонкие ребячьи голоса.
— А вот и наши с подводой! — улыбнулся директор. — Ну, пошли знакомиться.
«Контингент» Михаила Гринберга представляли четверо мальчишек лет по двенадцати — четырнадцати, причем двое младших были родными братьями-близнецами.
— Это вот — Валера, — директор начал со старшего — серьезного смуглого пацана, чем-то похожего на цыгана.
Покосившись на Галю, тот протянул руку…
— Это — Игнат…
— Игнат! — дружелюбно улыбнулся темно-русый длинноволосый парнишка.
— Ну, а эти вот — братья Туркины, Сережка и Сашок.
Подмигнув парням, Михаил потер руки:
— Ну, познакомились — и хорошо. Теперь — за работу! Для начала быстренько разгрузим подводу.
Из усадьбы коммунаров Петров выехал уже после обеда, прихватив с собой Галю. Пообедали, кстати, там же, покушали ушицы — ребята наловили рыбки.
— Хороша вышла уха, — заметила девушка, глядя на мелькавшие за окном машины деревья, — Правда, Иван Палыч?
— Угу…
— Ой! Смотрите-ка, церковь!
— Монастырь, Галя! Учеником Сергия Радонежского основан. Еще в четырнадцатом веке.
— Ого! Старинный… Ой! Вон он, вон! — вдруг закричала девчушка. — За воротами скрылся…
— Да кто?
— Тот! Щербатый!
— Кузьма, останови! — крикнул Петров шоферу.
Скрипнули тормоза. Иван Павлович и Галина выскочили из машины и побежали к монастырским воротам.
— Господи, народу-то сколько! — вбежав на монастырский двор ахнула Галя.
Народу действительно хватало. И на монастырском дворе и везде. Церквей тут было много! Сиял крестами Собор Рождества Богородицы, зеленели куполами Преображенский храм и надвратная церковь, манили паломников звонница и Царицыны палаты, выстроенные для первой супруги царя Алексея Михайловича. Больше всего народ топилось у колодца, возле пещеры преподобного Саввы — торопились испить святой водицы!
Честно сказать, доктор и не думал, что встретит здесь так много людей! Да, воинствующий атеизм советская власть приглушила — во многом, стараниями Ивана Павловича — но к религии в целом все же относилась неодобрительно. Вот и этот нарядный монастырь у впадения Сторожки в Москву-реку должен был закрыт еще в прошлом году. Однако вот, обошлось — действовал!
— Может, праздник сегодня какой-то? — машинально перекрестясь, промолвила Галя. — Так Пасха давно уж была… Нынче ж ранняя.
— Седни, дева, тоже праздник, — услыхав, обернулся проходивший мимо инок со строгим лицом и печальным взором. — И даже не один. Память священномученика Симеона, преподобных Зосимы и Акакия, память апостолов Аристарха, Пуда и Трофима… Ох! У тя что же, дева, плат-то на шее! Наголову повяжи да молися со тщанием.
— Ага… — быстро повязав на голову косынку, Галинка нагнала отошедшего инока. — Отче! Мы тут знакомого потеряли… Длинный такой, со щербиной…
— Тут дева, всяких хватает, — наставительно пояснил монах. — И щербатых — тоже. Преподобный Савва всех привечал. А Господу все одно, щербатый ты или какой еще. Душа и вера главное!
— Нет для меня ни эллина, ни иудея, — вполне к месту припомнил вдруг Иван Павлович.
Инок посветлел лицом: