Тим Волков – Курс на СССР: В ногу с эпохой! (страница 10)

Я отмахнулся, стараясь сделать вид, что всё это сущие пустяки.

— Да брось, Марин. Бывает со всяким. Главное, что всё обошлось. Отдохни, выпей боржоми, и всё как рукой снимет.

Она покачала головой, её взгляд был отрешенным и блуждал где-то в голых ветвях деревьев.

— Не в этом дело… Я просто устала, Саня. От всего. От этой беготни по клубам, тусовок, от этих рож… от этих «друзей», которые рядом, только пока у отца есть власть и деньги. От скуки, в конце концов. Хочется чем-то заниматься… Чем-то настоящим. А чем, понятия не имею. Никогда нигде не работала, не училась по-настоящему. Куда я такая подамся?

Она говорила это без привычного ей высокомерия, с искренней, щемящей тоской, что повергло меня в шок. Метель оказывается не такая заноза! Под этой маской скрывается вполне себе милая ранимая девушка. Я глянул на Метель. В её глазах читалось неподдельное отчаяние человека, который вдруг осознал полную бессмысленность своей жизни.

Господи, как же мне это знакомо! В прошлой жизни, проработав множество лет, я ощущал себя так же, пока не плюнул на все и не начал заниматься тем, чем хочу.

Я посмотрел на её сложную, слегка экстравагантную, но безупречно стильную причёску и с языка само-собой слетело:

— Может тебе парикмахерскую открыть? — предложил я, кивая на её творение. — У тебя, я смотрю, талант.

Я ожидал, что она фыркнет или обидится, но произошло обратное. Марина замерла, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, в которых вспыхнула настоящая искра. Она даже выпрямилась на скамейке.

— Парикмахерскую… — прошептала она. — А ведь это… Это же гениальная идея!

— Погоди, Марин, я же пошутил…

— Нет, нет, нет! — она перебила меня, хватая за рукав с неожиданной силой. — Это не шутка! Это… это выход! Ты прав! Мне это всегда нравилось! Все подружки ещё в школе ко мне с журналами бегали, чтобы я им так же сделала. А сейчас я все эти модные журналы выписываю, из-за границы… Знаешь, сколько у меня их дома? Целая коллекция!

Она говорила всё азартнее, её глаза блестели, а на щеках выступил румянец. Вчерашняя пьяная мажорка куда-то испарилась, её место занял одержимый энтузиазмом человек.

— Я смогу! — воскликнула она, бросая вызов не только себе, но и всему миру. — У меня же есть стартовый капитал… ну, кое-какие сбережения. И имя… не моё, папино, но его все знают. Это поможет с арендой, с разрешениями… Саня, это же прекрасно! «Салон красоты Марины Метелкиной»! Или просто «У Метели»! Как думаешь?

— «Подстригу и отметелю!» — улыбнулся я. — Насчёт названия, конечно, надо подумать. Но идея… да, идея звучит… жизнеспособно.

— Конечно, жизнеспособно! — Она вдруг вскочила со скамейки и сделала маленький пируэт, полы её пальто взлетели крыльями. — Я всё продумаю! План составлю! Саня, ты просто спас меня! Я не знаю, что бы я делала…

Она села на самый краешек скамейки, готовая тут же вспорхнуть в новую жизнь.

— Только чур, — вдруг строго сказала она, глядя на меня, — ты мне поможешь. Советами. Ты же журналист, ты людей знаешь, тенденции эти все… Не бросай меня, а?

— Ладно, — вздохнул я. — Помогу, чем смогу.

— Ура! — она хлопнула в ладоши, снова став похожей на ребёнка. — Тогда пошли сейчас же! Покажешь мне, где в городе эти… кооперативы открываются? Где народные артели? Хочу посмотреть, как у них всё устроено!

И, не дожидаясь моего согласия, подхватила меня под руку и потащила прочь от фонтана.

— Марин, да ты и сама справишься, — попытался я мягко высвободить свою руку, но она вцепилась так крепко, как милиционер, задержавший преступника. — Там всё просто: приходишь в исполком, берешь бланк, пишешь заявление…

— Нет! — уперлась она, уверенно двигаясь по промозглой парковой аллее. — Ты мне всё покажешь и всё объяснишь. А то я в этих бумажках ничего не понимаю! Ты же обещал!

В её голосе звучала не капризная настойчивость, а отчаянная решимость начать новую жизнь. В мыслях она уже была владелицей парикмахерской, и крепко держалась за эту идею, чтобы не оказаться снова один на один со своей пустотой. Я вздохнул обреченно, и смирился со своей участью: на ближайшее время стать её сопровождающим. Метель повисла на моей руке и весело щебетала, представляя открывавшиеся перед ней перспективы. Мы шли по аллее к выходу, и я даже стал улыбаться в ответ на её восторженные восклицания.

У выхода из парка, мелькнуло знакомое пальто. Длинное, бежевое, которое я помнил с того самого вечера у Гребенюка. Наташа.

Она шла медленно, вероятно, возвращалась от подруги или из библиотеки. Услышав наши голоса, она обернулась и её взгляд скользнул по мне, по Метели державшей меня под руку, и по моей дурацкой улыбке, медленно сползавшей с лица. В её красивых, ясных глазах что-то вспыхнуло и погасло, сменившись холодной стеной разочарования. Она видела раньше Маринку, и, конечно, сейчас узнала.

— Наташ… — начал я, инстинктивно дёрнувшись вперёд освобождаясь из цепких пальцев Метели.

Но Наташа решительно отвернулась и, не сказав ни слова, быстро растворилась в толпе за оградой парка. Моё объяснение, «это не то, что ты подумала», осталось невысказанным и повисло в холодном весеннем воздухе.

Я застыл на месте, чувствуя, как ледяная волна досады и ярости заполняет мою душу. Я злился на себя, на эту дурацкую ситуацию, на Метель, которая с глупым удивлением таращилась на меня.

— А что это было? — спросила она, наконец, осознав, что что-то пошло не так. — Это кто? Твоя эта Наташа?

— Наташа. — сквозь зубы бросил я и сжал кулаки.

Всё удовольствие от внезапного желания Марины начать новую жизнь мгновенно испарилось, оставив после себя лишь горький осадок. Впереди маячил долгий и муторный разговор с Наташей, который сейчас был очень некстати… как и встреча с Метелкиным-старшим.

— Пошли, — мрачно сказал я, не глядя на спутницу. — Покажу тебе твой исполком. Только быстро.

Восторженность Метели заметно поугасла. Она покорно зашагала рядом, изредка бросая на меня косые, виноватые взгляды. А у меня перед глазами стояла удаляющаяся от меня Наташа. Я понимал, что один необдуманный жест и минутная слабость могут стоить мне того немногого, что в этой новой, старой жизни было по-настоящему дорого.

Я швырнул трубку так, что она, звякнув, едва не слетела с аппарата. Снова и снова короткие гудки, которые в итоге обрывались, так и не дождавшись ответа. Ни дома, ни у друзей. Наташа исчезла.

Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь тупой болью в висках. Эта картина — её глаза, полные боли и разочарования, — врезалась в мозг и не давала думать ни о чём другом. Ни о шпионских передатчиках, ни о Метелкине, ни о дурацкой парикмахерской его взбалмошной дочери.

«Чёрт! Чёрт! Чёрт!»

Я уже не злился, мне было страшно. Страшно потерять её. Ту самую, о существовании которой я даже не подозревал в прошлой жизни. Ту, что сделала это странное второе шанс-бытие осмысленным.

Без долгих размышлений, действуя на автомате, я схватил куртку и выскочил из дома. Единственное, что я смог придумать, это идти к ней. Объяснить. Не бояться выглядеть идиотом, если понадобится, валяться в ногах, но объясниться.

Всю дорогу до её дома я бежал, лавируя между прохожими, не чувствуя усталости, не замечая ничего вокруг. Вот и её подъезд, пахнущий котами, знакомая дверь с потёртой цифрой «14».

Я уже поднял руку, чтобы нажать на кнопку звонка, но дверь открылась сама. На пороге, в старом, но аккуратном кардигане, с авоськой в руке, стоял Иван Михайлович, Наташин дед. Он собирался в магазин, а тут я.

— Александр? Ты, верно, к Наташе? А ее нет. Не успел застать.

У меня похолодело внутри.

— А куда…

— Уехала.

— Иван Михайлович… Когда она вернётся?

Старик покачал головой.

— Не знаю, Саша. Сказала, что вызвали по делам из института. Срочно. На пару дней, а может, и больше.

Он порылся в кармане кардигана и достал сложенный вчетверо листок, вырванный из школьной тетради.

— Вот, оставила. Велела передать, если что.

Я развернул записку. Крупный, размашистый, знакомый почерк. Всего несколько строк:

«Деда, вызвали по делам из института. Уехала на пару дней, может больше. Не беспокойся. Позвоню. Целую. Наташа.»

Я понял, что Иван Михайлович хитрил, говоря, что Наташа просила передать мне записку. Там не было ни одного слова, ни одного намёка, адресованного лично мне. Просто сухая, отстранённая констатация факта для деда.

Я поднял умоляющие глаза на Ивана Михайловича. Он посмотрел на меня с тихим, проницательным пониманием.

— Поссорились? — сочувственно спросил он.

Я лишь горько кивнул, сжимая в кулаке злополучную записку.

— Это… недоразумение, Иван Михайлович. Я должен ей объяснить.

— Объяснишь, — старик вздохнул. — Всему своё время. Дай ей остыть. Девушка она гордая, сам знаешь. Не та, чтобы сцены устраивать. Вот… — он махнул рукой с авоськой, — отдалилась. Это похуже любой сцены.

Он был прав. Сто раз прав. Эта тихая, вежливая дистанция была куда страшнее криков и слёз.

— Спасибо, Иван Михайлович, — прохрипел я, чувствуя себя абсолютно разбитым.

— Иди, сынок, — кивнул он. — Насильно мил не будешь. Если твоё — вернётся. Если нет… — он не договорил, лишь грустно улыбнулся и, пропустив меня, направился по своим делам.

Я остался стоять на холодной лестничной клетке, с комом в горле и смятым клочком бумаги в руке. «Позвоню». Когда? Через пару дней? Или вообще не позвонит?