Тим Волков – Доктор Разумов. Книга 1 (страница 8)

— Не разговаривайте с ней! Андрей Геннадьевич, Христом Богом прошу! Зачем вам это? Она в глаза посмотрит — и всё! Она на вас дурь напустит!

— Людмила Павловна, — не оборачиваясь, сказал я, — не существует «дури», которую можно напустить взглядом. Вы верите во всякую… ерунду! — с трудом удалось не сказать, что покрепче. — Она просто женщина. Больная женщина.

Палата оказалась меньше, чем я думал. Три шага от двери до кровати. Я сделал один. Второй.

Женщина не пошевелилась.

— Здравствуйте, — сказал я ровным голосом. — Меня зовут Андрей Геннадьевич. Я врач. Я пришёл вас осмотреть.

Молчание.

Я присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.

— Я хочу вам помочь. Правда. Но для этого мне нужно понять, что с вами происходит. Вы слышите меня?

Она моргнула. И чуть качнула головой — то ли согласие, то ли просто движение.

В палате повисла та особенная тишина, которую я знал по тяжёлым пациентам. Когда человек внутри себя — в мире, куда нам, врачам, нет входа без приглашения.

— Как вас зовут?

Женщина не ответила.

— Мария, — подсказала Людмила Павловна.

— Мария, расскажите мне что-нибудь о себе, — сказал я. — Может быть, что-то, что вы помните хорошее.

Тишина длилась секунд десять.

— Я из Орла… — вдруг произнесла девушка. Голос у неё был тихий, почти шёпот.

— Из Орла. Уже хорошо. Это красивый город. У вас там семья?

Вновь кивок.

— Ну что же, уже хорошо. Теперь мы знаем, что вы из Орла и у вас там есть семья.

Мария едва заметно вздрогнула. Ага, сыграл какой-то триггер — это видно и по чуть нахмуренным бровям.

— Что такое? Вас что-то беспокоит? Семья? Дело в ней? Не бойтесь, я помогу вам. Просто расскажите.

— У меня была семья.

«Была…» — это о многом говорит.

— Муж? Дети?

— Сын, — почти одними губами прошептала она.

— Что случилось, Мария?

Она посмотрела на свои руки. Длинные, тонкие пальцы сжимали ткань платья. И впервые на её лице мелькнула эмоция. Горе. Такое глубокое, бездонное, что у меня самого сжалось сердце.

— Он умер, — сказала она просто. — Восемь месяцев назад. Скарлатина. Его не стало за два дня. А я… — она подняла глаза на меня. — Я не смогла его спасти.

Девушка вся сжалась, её плечи пошли вниз, взгляд ушёл внутрь себя, туда, где была боль, с которой она не могла справиться.

«Одержимость? — злобно подумал я, украдкой кинув взгляд на Людмилу. — Никакая это к черту не одержимость. И не безумие. Не кататония, хотя симптомы внешне похожи — застылость, мутизм, отрешённость. Это посттравматическая депрессия. Тяжелейшая форма, с элементами диссоциации, когда сознание отказывается принимать реальность и укрывается за стеной апатии. Да где этим олухам вместе с Кляйном знать о таком?».

Я узнал этот клинический портрет. Видел его сотни раз.

— Мария, — сказал я, чуть подавшись вперёд. — Расскажи мне про сына. Как его звали?

Её лицо исказилось, но она сдержала слёзы.

— Миша, — прошептала она. — Его звали Миша.

— Миша… красивое имя, — кивнул я.

А потом вдруг случилось удивительное. Мария начала говорить, сначала по одному слову, по два, словно пытаясь удержать поток. Но тот оказался слишком большим и рассказала все. Каким был Миша: светловолосый, с ямочками на щеках. Любил бегать босиком по утренней росе. Боялся собак, но очень любил лошадей. Знал наизусть «Бородино», хотя ему было всего шесть.

Голос её дрожал. Слёзы текли по щекам, но она говорила, и в каждом слове жила любовь. С такой любовью говорят только о мёртвых, которых не перестали любить.

Я слушал, не перебивая. Потому что это и было лечением. Единственным доступным мне в этом аду. Таким пациентам надо напомнить, что кроме боли есть и еще что-то.

Через полчаса Мария замолчала. Её лицо было мокрым от слёз, но плечи расправились. Она смотрела на меня уже не пустым взглядом, а усталым, но живым.

— Вам легче? — спросил я.

Она кивнула.

— Я не могу забрать вашу боль, Мария, — шепнул я. — И не могу вернуть Мишу. Но я могу помочь вам жить дальше. И я буду это делать. Договорились?

Она долго смотрела на меня. А потом — впервые за долгие месяцы — едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась.

— Договорились. Скажите… — совсем робко произнесла она.

— Что такое?

— А можно мне книги? Я люблю читать…

Я поднялся, чувствуя, как затекли колени. Обернулся к Людмиле.

— Людмила Павловна, принесите пациенту книгу. Чтение очень хорошо лечит.

— Но ведь не положено!

— Не спорьте. И приберитесь тут пожалуйста. Пациент должен находится в чистоте. И переодеться ей дайте.

— Так она сама… — начала Людмила Павловна. Но увидев мой строгий взгляд, согласно кивнула. — Сделаем, Андрей Геннадьевич.

Я попрощался с Марией, мы вышли в коридор. Людмила Павловна закрыла дверь, перекрестилась.

— Господи…

— Что?

— Да просто она, — медсестра кивнула на дверь, — за четыре месяца не произнесла столько слов… И ведь… впервые улыбнулась… И ведь сам Кляйн ее лечил, а вышло только у вас. Простите меня, Андрей Геннадьевич.

— За что? — не понял я.

— Я думала… вы такой же… как остальные врачи… А вы… — голос Людмилы задрожал. — Как будто ключик к ней какой-то подобрали.

— Вот насчет ключика вы в какой-то степени правы, — кивнул я. — В этом и заключается наша задача — найти ключик к каждому пациенту.

— И что, можно каждого вот так? — удивлённо произнесла Людмила Павловна.

— У всех разные болезни, некоторые врожденные, лечению могут и не поддаваться, но это не значит что мы должны запирать таких людей на цепи. Нужно лечение и…

— Что это вы тут делаете?

Рядом с нами возник человек — видимо где-то прятался поблизости.

Я оглянулся. Матерый детина в белом халате, видимо кто-то из персонала больницы. Пудовые кулаки, квадратное лицо, глаза на выкате. На поясе болтается похожая связка ключей.

— Захар, чего тебе? — спросила Людмила Павловна, выступив вперед. — Чего тут?

— Вы нарушили указание доктора Кляйна — открыли четвертую палату.