Тим Волков – Доктор Разумов. Книга 1 (страница 7)
— И что думаете?
Хотелось бы мне воскликнуть, что это настоящее варварство, но я сдержался — понял, что это что-то вроде провокации со стороны главного врача и он только этого и ждет.
— Думаю, они страдают, — обтекаемо ответил я, не уточняя от чего именно идут эти страдания — от их болезни или от содержания в жутких условиях.
— Разумеется, — кивнул Кляйн.
— Только вот не припомню я, чтобы нам в институте рассказывали про такие интересные способы лечения больных, как цепи, — уколол я, внимательно глядя на реакцию главврача.
Кляйн отреагировал спокойно, на провокацию не поддался.
— Что же вы можете предложить вместо них? Цепи спасают жизни, молодой человек… Вы когда-нибудь видели человека, который собственными зубами откусил себе язык? — и не дождавшись моего ответа, тут же продолжил: — Я видел. А мать, которая задушила собственного сына? А ребенка, которому отец в припадке раскроил голову? Я видел все это.
Хотелось мне ему сказать, чего повидал я на собственном жизненном пути, но Кляйн не дал мне возможности вставить и слово:
— После такого начинаешь любить цепи.
Черт, а ведь он в каком-то смысле прав.
— Понимаю, — спокойно кивнул я, чем весьма удивил Кляйна — он явно ожидал совсем другой реакции от меня.
— Если понимаете, почему же смотрите на меня так?
— Как?
— Волком! Вы сейчас сдерживаетесь.
— Простите?
— Очень хотите назвать меня палачом.
— Я…
— Не спорьте, я прекрасно вас вижу. Эх, юность горячая! — Кляйн откинулся на спинку стула. — Вижу вас насквозь. Уверены, что можете лучше?
— Нет. Но хочу попробовать.
— Отлично. Тогда лечите. Весь второй этаж в вашем распоряжении. Изучите все истории болезни внимательней, обход сделайте. Подумайте, как быть со всеми ними. А потом еще раз встретимся, обсудим. Давайте, предложите что-то получше цепей! Через три дня расскажете мне, кого вы вылечили. А если не сумеете… будете работать по моим правилам.
Длинный, тонкий палец немца указал на дверь. Всем своим видом фон Кляйн дал понять, что аудиенция закончена.
Я пожал плечами и вышел.
— Dummheit und Stolz wachsen auf einem Holz, — вслед мне произнес доктор фон Кляйн.
Просить переводить не пришлось. Немец откашлялся и повторил, уже по-русски:
— Глупость и гордыня растут на одном дереве…
***
— Ну что, голубчик? — с тревогой в голосе спросила меня моя новая знакомая, едва я вновь очутился в коридоре. — Как прошло? Не сильно вас ругали? Досталось небось на орехи? За нашим доктором станется… Очень я за вас переживала.
— Прелестно, Людмила Павловна, — не вдаваясь в подробности, ответил я. — Прелестно. Не досталось. Не стоит переживать. А сейчас пойдемте-ка! Доктор фон Кляйн велел мне вместе с вами провести обход второго этажа.
За работу — так за работу.
Думаю, Людмиле Павловне можно ничего не рассказывать. Готов был поспорить: она и так, прижавшись к дверьи ухом, все прекрасно подслушала.
Меня, на самом деле интересовал этот момент со сроками. Кляйн дал три дня. Что же они означают, если принять теорию о галлюцинации за правду? Что мой разум таким образом намекнул мне на то, что у меня не так много времени? Возможно, мне и в самом деле осталось три дня… Комы бывают разные, и некоторые порой погружают людей…
Я тряхнул головой. Так, не думать о плохом.
— Хорошо-хорошо, Андрей Геннадьевич, — Людмила Павловна послушно засуетилась. — Пойдемте, голубчик! Сначала мужское отделение посмотрим, а потом и женское. Или вот что, — Людмила задумалась. — Давайте сразу в женское.
Я пожал плечами.
Мы прошли главный коридор второго этажа, остановились у двери палаты номер четыре. Людмила Павловна замерла, приложила палец к губам, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука.
— Здесь у нас особенная, — шепнула Людмила. — Осмотр через окошко сделаем, Андрей Геннадьевич. Не открывайте. Доктор строжайше запретил.
— Это еще почему?
— Буйная. Она уже троих санитаров покалечила. На одного с кулаками набросилась, второму руку потянула. А третьего… — Людмила перекрестилась мелко, часто. — Третьего она заговорила, голубчик.
— Что сделала? — переспросил я, думая, что мне послышалось.
— Заговорила. Он потом неделю бредил, а как пришёл в себя — подал в отставку и уехал куда глаза глядят.
Я глянул на неё с любопытством.
— Заговорила значит?
— Она словами так действует, Андрей Геннадьевич, — в голосе Людмилы сквозила искренняя убеждённость. — Смотрит на тебя — и будто внутрь заглядывает. И говорит такое… такое, о чём ты и сам не знал. Или знал, да прятал. А она — вытаскивает. И становится страшно. Не от боли даже, а от… — она запнулась, — от правды, что ли. Она одержимая, голубчик. Бес в ней сидит. Доктор Кляйн так и говорит.
— Нет такого диагноза! — с трудом сдерживая гнев, произнес я. — Открывайте! Немедленно!
Людмила схватила меня за рукав, когда я потянулся к двери.
— Не ходите, Андрей Геннадьевич! Я вас прошу. Мы через окошко. Глянем — и все. Не померла — и то хорошо. Она же ведь молчит днями, а как заговорит — беда. С ней даже сам фон Кляйн не разговаривает. Назначает лечение через меня.
— Какое лечение?
— Молитвы. Рвотный камень. И холодную воду. И иногда… — она сглотнула, — ремни.
Я вырвал рукав. В груди закипала уже знакомая, злая энергия. Тридцать лет я учился лечить людей. Но каждая минута в этой богадельне напоминает мне, что человечество дважды изобрело психиатрию: один раз как науку, а второй — как оправдание жестокости.
— Откройте, — сказал я.
Людмила не двинулась.
— Не могу, Андрей Геннадьевич. Боюсь.
— Тогда я сам.
Я дёрнул ручку. Заперто.
— Ключ.
Людмила нехотя протянула. Я отпер дверь и замер на пороге.
В палате было темно. Единственное окно — маленькое, под самым потолком — пропускало мутный луч света, в котором танцевали пылинки. Пахло сыростью.
Женщина сидела на кровати, на тонком тюфяке, подобрав ноги, обхватив колени руками.
«Не на цепи, и то хорошо», — хмуро подумал я, заходя вглубь комнаты.
Обычное серое платье, как у Людмилы, только рваное на плече. Светлые волосы — когда-то, видимо, красивые — спутаны в колтун. Лицо бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами. Пустой отрешенный взгляд.
«Ага, а вот это уже мне знакомо».
— Добрый день! — произнес я.
Людмила Павловна за моей спиной зашептала, часто крестясь: